– Если увидишь Дега, то передай ему от меня привет и наилучшие пожелания. Мы теперь почти совсем не видимся, и все это из-за этого дурацкого дела Дрейфуса… Не правда ли, жаль видеть, как из-за такой ерунды распадается многолетняя дружба! Он считает всех евреев немецкими шпионами. И переубедить его невозможно. Бедный Эдгар, да и дела у него идут не лучшим образом. Глаза уже начинают подводить. Он очень одинок, вот и упивается своей обидой. А обида, поверьте мне, не лучший советчик.
С приближением дня отъезда в Лондон Анри совершенно лишился покоя и пребывал в скверном расположении духа. Его одолевали смутные сомнения при мысли о том, что ради этого ему придется оставить Мириам одну в Париже. И вот за три дня до отъезда он решительно объявил Морису, что никуда не поедет.
Морис едва не задохнулся от неожиданности.
– Не поедешь? – Выражение растерянности на его лице быстро сменила гневная гримаса. – Не поедешь?! – взревел он. – Ты что, сошел с ума?
– Ну, у них же есть мои картины, не так ли? Ведь им нужны именно они, да? Ну а на меня они вряд ли смотреть захотят. Так зачем же мне ехать?
– Зачем тебе ехать?! – Голубые глаза Мориса метали молнии. – Сейчас я тебе объясню зачем. Потому что я больше года работал над организацией этой выставки. Потому что твой приезд уже объявлен прессой. Потому что уже назначены интервью. Потому что уже запланирован торжественный обед в твою честь. Потому что мистеру Марчанду нужен твой совет, как лучше развесить картины. И наконец, потому что принц Уэльский…
– О да, черт побери! Я совсем забыл, что он должен открывать мою выставку. Очень любезно с его стороны.
– Любезно! Нет, вы только поглядите на него! Боже мой, да что с тобой творится, Анри? Кажется, ты не понимаешь, какую честь тебе оказывает сам принц!
– Честь? – Теперь наступила очередь Анри негодовать. – А теперь, Морис, послушай меня. Я готов принять визит принца в качестве дружеского жеста, но если уж речь зашла о чести, то мне хотелось бы знать, кто кому оказывает честь. Черт побери, Морис, да ты знаешь, кто я? Я граф де Тулуз! Мой предок возглавлял Крестовые походы, а кузен был королем Англии, когда Саксен-Кобурги еще только пасли коров в Тюрингии!
Пришлось пустить в ход все красноречие Мориса, Миссии и Мириам, чтобы убедить Анри, что ему все же необходимо ехать.
– Ну ладно, – в конце концов ворчливо согласился он. – Но только на неделю, и ни днем больше.
Мириам провожала его на вокзал и просидела вместе с ним в купе до самого отправления поезда.
– Это всего лишь на неделю, – пробормотал он, не в силах налюбоваться ее красотой. – Ты же будешь мне писать, да? Запомни адрес: Кларидж, Гросвенор-сквер. Если я тебе понадоблюсь, дорогая, если тебе будет нужно хоть что-нибудь, немедленно телеграфируй. Я тут же приеду.
Еще какое-то время они сидели молча, мысленно отсчитывая последние мекунды.
– Когда я вернусь, все будет по-другому, вот увидишь…
Она не пошевелилась, словно не слышала его слов, а лишь неотрывно глядела на него, как будто пытаясь что-то сказать одними глазами.
– Скоро лето, – продолжал Анри, сжимая ее руку. – Мы снова поедем в Аркашон. Помнишь залив, террасу, нашу маленькую комнату… Мы же были очень счастливы там, разве нет?
По ее щекам катились слезы.
– Да, очень счастливы. Я никогда этого не забуду.
Паровоз пронзительно свистнул. В тот же момент по всей длине состава пробежала лязгающая судорога.
– Прощай, Анри… – Она поцеловала его в губы. – Прощай, дорогой… Не забывай меня.
Когда поезд тронулся, Анри высунулся в окно и принялся махать платком.
– Всего неделя! – кричал он, глядя на быстро удаляющуяся фигурку.
Затем она скрылась из виду, но он все стоял у окна, подставив лицо ветру, и продолжал махать рукой, глядя в пустоту.
Галерея Гупиля оказалась по-настоящему роскошным заведением. Возможно, бедные и убогие и действительно могут попасть в рай, но вот к Гупилю дорога им была заказана. Наметанным взглядом стоявший в дверях устрашающего вида швейцар безошибочно определял размер банковского счета у любого из приближавшихся посетителей и в зависимости от этого был либо заискивающе-подобострастен, либо совершенно неприступен. Внутри галереи царили благоговейная тишина и изысканность. Меркантильная суета Риджент-стрит оставалась за тяжелыми бархатными портьерами, а прозаическому дневному свету приходилось с трудом проникать сквозь армированные стекла окон в стиле тюдор и лишь после этого попадать на потемневшие от времени шедевры в золоченых рамах. Здесь царила редкостная тоска и сводящее с ума уныние, словно само Искусство, обитавшее среди задрапированных бархатом залов, широко зевало от скуки. В этом церковном полумраке разговоры о бизнесе велись благоговейным шепотом, и клерки в высоких крахмальных воротничках, визитках и брюках в тонкую полоску проводили деловые переговоры с видом служителей алтаря.