Что же до самого мистера Спенсера Доусона Марчанда, директора галереи, то он и вовсе был практически невидим глазу простого смертного, за исключением тех редких случаев, требовавших его немедленного вмешательства, когда сделка по продаже какого-либо потемневшего от времени холста оказывалась под угрозой. Тогда, и только тогда он все же появлялся из своего кабинета, розовощекий и исполненный решимости, само воплощение добродушия и кладезь сокровенных знаний. Подобно заправской соблазнительнице, он завлекал сомневающегося клиента в свои сети, тешил его самомнение и тщеславие и гипнотизировал выражениями типа «многозвучие живописных тонов, таинственный синтез хроматических достоинств». Сей неравный поединок неизменно завершался в тишине директорского кабинета, куда незамедлительно доставлялась и сама картина. И уже здесь, среди аромата великолепного хереса и дорогих гаванских сигар, взору смущенного любителя искусства наконец-то открывалась истина: теперь он понимал самые сокровенные намерения художника, открывал для себя скрытую красоту произведения искусства, которое собирался приобрести, и, уже предвкушая зависть друзей, решительно подписывал чек. Для галереи Гупиля это означало еще одну проданную картину.
Тем утром, когда, откинув портьеру, Анри переступил порог директорского кабинета, мистер Марчанд пребывал в прекрасном расположении духа и блистал красноречием, как никогда.
– Надеюсь, вы хорошо отдохнули после утомительного путешествия через Канал? Осмелюсь заметить, что вчера по приезде вид у вас был весьма усталый. Отель вас утраивает? Хорошо. Теперь можно приниматься за работу. Я только что получил коносамент, так что ваши картины доставят уже сегодня во второй половине дня. Не могу описать, как мне хочется поскорее взглянуть на них.
– Так вы что, их еще не видели? – удивленно спросил Анри. – Ни одной?
– Вынужден с величайшим сожалением признать: нет, не видел. Я знаю, что вы специализируетесь на сценах из жизни ночного Парижа, но позволю себе заметить, немного реализма нам совсем не повредит, тем более если это идет из самой Франции… Ха-ха-ха! Надеюсь, вы не обиделись. Ах, Париж, веселый Париж и все такое… Я был в Париже в восемьдесят девятом году во время Всемирной выставки и смог лично оценить все прелести вашего замечательного города. Как уже было сказано, я уже давно пришел к выводу, что наша галерея должна проявить интерес и к современному искусству. Такая уважаемая фирма, как галерея Гупиля, просто не может топтаться на одном месте и должна выказывать интерес к различным проявлениям творческих устремлений, вы так не считаете?
– Ну да, конечно, – рассеянно подтвердил Анри.
– Когда же я прочитал отчеты о вашей успешной прошлогодней выставке в галерее Жуаяна и узнал, что его величество король Сербии и такой уважаемый коллекционер, как граф Камондо, приобрели ваши работы, тут же понял, что ваши работы в Лондоне должна представлять именно галерея Гупиля. Я немедленно вступил в переписку с месье Жуаяном и должен сказать, что она произвела на меня самое благоприятное впечатление. Присланная им краткая биографическая справка о вас была широко растиражирована прессой, пробудив необычайный интерес в кругах публики, интересующейся искусством. В четверг здесь соберется весь Лондон – ну, я имею в виду его наиболее значимую часть. А потому, разумеется, когда ко мне явился адъютант, сообщивший, что его королевское высочество любезно согласился принять участие в открытии вашей выставки – это невиданная честь, месье! – я понял, что мне удалось гарантировать для нашей фирмы самую надежную рекламу. А теперь, месье, если не возражаете, я ознаколю вас с программой различных мероприятий, спланированных на весь период вашего непродолжительного пребывания…
Последующие несколько дней Анри были расписаны буквально по минутам. Ему нравился Лондон, его величественные памятники и сдержанность толп на улицах. Он был рад снова увидеть Пикадилли, Трафальгарскую площадь и памятник Нельсону – так напоминающий Вандомскую колонну, – пьедестал которого охраняли надменные львы. Ему нравилось разъезжать в двухколесных экипажах; видеть похожих на кукол-переростков английских полицейских, облаченных в белые перчатки и смешные шлемы; бывать в гостях у Кондера, Ротенстейна и других британских художников, с которыми он в разное время встречался в Париже.
Но его радость была омрачена отсутствием новостей от Мириам. Он был разочарован с самого начала, когда, приехав, не обнаружил телеграммы от нее, однако сумел убедить себя, что, будучи разумной девушкой, она посылала телеграммы, лишь когда ей требовалось сообщить что-либо срочное. Очевидно, ей было просто нечего ему сообщить… Прошло два дня, а письма так и не было, и тогда его нетерпение постепенно переросло в отчаяние. Почему, ну почему она не пишет? Почему не поблагодарила за цветы, которые он распорядился доставить ей сразу после его отъезда? Может быть, она слишком занята, чтобы писать письма? Или же заболела?