В тот мартовский день он ненавидел этот дом каждой клеточкой своего мозга, делая вид, что бесцельно таращится на небо сквозь зарешеченное окно своей палаты. Если бы он только мог позвать на помощь! Однако грубый санитар, сидевший тут же, жуя кончик зубочистки и читая газету, наверняка лишь скажет на это: «Давай-давай! Можешь орать сколько влезет. Все равно никто тебя тут не услышит». И это было самое ужасное. Если ты оказался здесь, то никто тебя не слышал, никто не желал тебя слышать. Для мира ты умер, ведь ты был просто сумасшедший! Ну когда же они, наконец, поймут, все эти прилипчивые пустоголовые специалисты, что он не сумасшедший? Пьяница, да. Но не сумасшедший!
– Ты что-то сказал? – Санитар пристально глядел на него поверх газеты.
– Н-нет. Наверное, это женщина из палаты напротив.
Видимо, забывшись, он пробормотал что-то вслух. Это плохо. Нормальные люди не разговаривают сами с собой. Но, черт побери, еще один месяц в этом аду, и он уже будет вести сам с собой пространные дискуссии, с вопросами и ответами. А месяца через три и вообще начнет мнить себя Наполеоном или Святым Духом…
– Я вот тут подумал, придет меня сегодня кто-нибудь проведать или нет…
– Понятия не имею… Кстати, вам в любом случае не разрешены посещения.
Злиться бесполезно, и абсолютно бессмысленно пытаться убедить этого безмозглого недоноска, что ты совершенно нормален, а потому можешь встречаться с кем только пожелаешь. Однако ни доктор Селемеж, ни его ассистенты попросту не хотели признавать этого. Не далее как на прошлой неделе Анри уже предпринимал подобную попытку, получив в ответ всю ту же дурацкую, приводящую его в бешенство улыбочку. «Ну, разумеется, вы не псих! Вы совершенно нормальный. Так ведь у нас тут не лечебница; считайте, что это просто курорт, тихое место. Вам нужен отдых – хороший, продолжительный отдых…»
Все считали его сумасшедшим; это было видно по их глазам. Они выведали все, что только возможно. До чего же доктора любят копаться в чужом грязном белье! В этом смысле они даже хуже, чем адвокаты; им непременно нужно было представить все в черном свете. Они выудили из бедной мадам Лубэ историю с его гребным тренажером, эпизод с керосином и песок на полу. Им даже каким-то образом удалось прознать про тот случай, когда он переоделся нищим и устроил скандал у дверей Дюран-Рюэля. А еще про «Белый цветок», рыжих тараканов и тот случай, когда он заснул на открытии принцем его выставки. Также им было все известно и про сюртук из зеленого сукна, что идет на обивку бильярдных столов, и про красную рубашку, и про розовые перчатки, и про обед с кенгуру – одним словом, все-все. Подобно свиньям, роющим землю в поисках трюфелей, они повсюду совали свой нос. И если в газетах все это выглядело просто плохо, то в переложении на латынь – и вовсе ужасно.
Сквозь зарешеченное окно Анри разглядывал небо. Он еще не привык к этим решеткам, но ведь не был он привычен и к тому, чтобы за ним постоянно следили, приказывали, что делать, насильно кормили лекарствами, так же как ложиться спать в девять вечера и быть трезвым – хотя к трезвости он уже начинал постепенно привыкать. Но те несколько самых первых дней и ночей – они просто не поддавались описанию! Привязанный к кровати, лишенный всякой возможности пошевелиться, умирая от нестерпимого желания выпить… И еще эта боль от сломанной ключицы. Он звал, кричал, визжал, вопил, но так ведь в этом доме кричал не он один… Теперь он больше не кричал, и в награду за это его больше не привязывали. Его уже не считали буйным; он успешно выдержал испытание и перешел в разряд тихопомешанных! Вопрос же заключался в том, как долго еще его будут считать тихопомешанным и держать взаперти.
Анри принялся отчаянно тереть лоб.
– Что, голова болит? – поинтересовался опекун.
– Нет, нет. – Анри поспешно отдернул руку. – Все в порядке. Я замечательно себя чувствую. – Он отвернулся от окна. – Хороший денек, правда?
– Угу.
– Как вы думаете, можно нам погулять в саду?
Соглядатай с подозрением уставился на него:
– Ну… даже не знаю. Полагаю, что да. Но только без глупостей, договорились?
Вот так обычно разговаривают с тобой, когда ты псих. Все, что бы ты ни сказал, обязательно вызывает подозрение и таит в себе скрытый смысл. Дотронулся рукой до головы? Значит, у тебя болит голова и поэтому ты псих… Предложил прогуляться по саду? Значит, непременно собираешься залезть на дерево или задумал сбежать… Зевнул – ты псих. Сказал что-то – ты псих. Ничего не говорил – все равно псих…
– Я просто подумал, что неплохо было бы подышать свежим воздухом, – смиренно проговорил Анри. – Но, конечно, если вы считаете, что мне нельзя…
– Ну ладно. – Опекун поднялся из своего кресла-качалки. – Но только десять минут – не более!