Одно из писем было на бланке министерства изящных искусств. Сухим языком официального послания оно информировало Анри, что его имя было внесено в очередной наградной список Почетного легиона, который будет представлен на подпись господину президенту республики. В связи с чем не будет ли он так любезен как можно скорее уведомить данный департамент о своем согласии, ибо в противном случае орден не может быть вручен. Сей высокой чести он был удостоен в качестве признания его выдающихся художественных достижений и за неоценимый вклад, внесенный им в развитие французских искусства и культуры.
В тридцать пять лет, когда большинство художников, так и не добившись признания, прозябают в своих убогих каморках, ему уже предлагают получить орден Почетного легиона! Странно, но, похоже, успех по жизни преследует его… Слава была единственной женщиной, что с навязчивым упорством продолжала бросаться ему на шею… Даст ли он свое согласие? Ну конечно же нет. Особенно после скандала с заточением его в психиатрическую лечебницу. Безумный художник награждается орденом Почетного легиона! Об этом будут кричать все газеты. Нет уж, хватит с него рекламы. У него больше не было никакого желания видеть свое имя на страницах газет. Матери все равно. Ей сейчас не до того. Отец? Отец наверняка проворчит что-нибудь о недоумках из правительства, раздающих ордена мазилкам, малюющим порнографические картинки. А вот Мириам была бы в восторге. Она обожала успех.
Внезапно он представил ее сидящей на полу у камина. Тихий зимний вечер, за окнами темно. И вот он как бы невзначай замечает, нарушая долгое молчание: «Да, кстати, дорогая, меня наградили орденом Почетного легиона». И она оборачивается, завороженно глядя на него, и ее глаза исполнены гордости…
Анри наклонился, обхватывая голову руками. Неужели он так никогда и не перестанет думать о ней?
– Плохие новости? – поинтересовался санитар, только что вошедший с обеденным подносом.
– Нет… нет. – Анри выпрямился. – Ничего особенного.
Он не спеша порвал письмо и бросил клочки в мусорную корзину.
Морис вернулся через неделю в сопровождении господина Арсена Александера, художественного критика из «Фигаро».
– Вот видишь, Морис, я сделал все, как ты сказал, – улыбнулся Анри, вставая им навстречу из-за стола. – Я работал.
– А можно взглянуть на ваши рисунки? – поинтересовался критик, насаживая на нос пенсне в золотой оправе. Какое-то время он молча перебирал листы. – И все это вы нарисовали исключительно по памяти, да? – Он снял пенсне и принялся постукивать им о ладонь. – Без записей, без предварительных зарисовок с натуры?
Анри покачал головой:
– Откуда? Все мои заметки остались в студии.
– Это невероятно! Честно говоря, я просто не припоминаю подобного проявления зрительной памяти за всю историю искусства. Если вы и сумашедший, то можно лишь пожелать, чтобы у нас было побольше вот таких сумасшедших художников.
Они вышли в сад. Анри, понимая, что за ним пристально наблюдают, воздерживался от любых экстраординарных замечаний и на все вопросы давал скучные – и совершенно разумные – ответы. К концу прогулки критик был совершенно убежден.
Доктор Селемеж, прочитав статью Александера за завтраком, не получил никакого удовольствия ни от того ни от другого. Известный художественный критик, проведя целый день в обществе предположительно сумасшедшего художника, во весь голос заявлял о том, что тот совершенно нормален и находится на вершине своего художественного таланта.
К тому времени, как Анри снова был вызван в кабинет, врач уже взял себя в руки и пребывал в добром расположении духа.
– Я всегда говорил, что вам необходим хороший отдых, – начал он, по-отечески улыбаясь и сложив руки на животе, – и теперь факты неоспоримо доказывают, что я был прав. Снова наш маленький дом стал свидетелем еще одного чудесного излечения. Ну и каково это – снова ощущать себя здоровым? Совершенно здоровым?
– Очень хорошо, – скромно проговорил Анри.
– Еще бы! – экспансивно воскликнул психиатр. – У вас был небольшой срыв, но теперь я считаю ваше излечение практически завершенным. Еще одна великая победа медицинской науки! Хотите принимать посетителей? Рисовать все, что захотите? Можете даже выезжать на прогулки – разумеется, не один. Это было бы замечательно, не так ли? Что ж, именно этим вы сможете заниматься на протяжении ближайших двух недель…
Анри не стал спорить и доказывать, что он хотел бы уйти немедленно. Вообще-то теперь, получив гарантии относительной свободы, он уже не так рвался из лечебницы. Да и чем он займется, когда выйдет отсюда? Опять возьмется за старое: «Эй, кучер!..» Ну, разумеется, он больше никогда в жизни не станет пить, никогда не переступит порога кафе… Жизнь станет скучной и бесцветной…