Все было как всегда. В печке гудел огонь. В комнате было тепло, даже жарко, но не до духоты. Шлумбергер, смотритель мастерской, коротал время до пятиминутного перерыва в углу за чтением газеты. Студенты творили за мольбертами, то отступая назад, то подходя поближе, то и дело склоняясь над ящиком с красками, чтобы выбрать тюбик с нужной краской и выдавить ее на палитру. И разумеется, на улице шел дождь. Капли убаюкивающе стучали в окошко мансарды, словно по нему проносились стада крохотных овечек, барабанящих по стеклу миниатюрными копытцами. Да, все шло как всегда: ничего не изменилось, если не считать… если не считать того, что все казалось не таким, как прежде. Странно, не так ли? Но почему все было не так, как раньше?
Анри старался не задаваться этим вопросом. Он резко откинулся на спинку стульчика, разглядывая рисунок. Чуть больше умбры в этой тени. А левую руку следует вылизать получше… Интересно, настанет когда-нибудь конец этому вылизыванию или нет? И почему Кормон так на этом настаивает? Чего хорошего в этой технике? В конце концов, ведь Кормон человек образованный: наверняка ему приходилось копировать Микеланджело, Греко, Хальса, Веласкеса! И уж кому, как не ему знать, что настоящее искусство, настоящая красота вовсе не обязательно красивы? И все же вчера он снова вещал об обнаженных красавицах, которых обязан писать всякий хороший художник. Прелестных и сочных, непорочных и соблазнительных! «Груди должны возбуждать воображение, но ничего больше. Таз должен быть девственным и в то же время сулящим наслаждение. Лобок без волос, предпочтительнее всего прикрыть его легкой тканью или рукой, как у Венеры Тициана». Неужели мэтр сам верил в этот бред? Скорее всего, да, ибо с каждым днем он становился все более и более непримиримым. На прошлой неделе один из студентов тайком добавил немного розовато-лиловой краски в телесные тона, так можно было подумать, что наступил конец света! «Импрессионизм! Я предупреждал вас, я не потерплю у себя в мастерской никакого импрессионизма! Может, вы забыли, что я вхожу в комиссию Салона?» Больше тот студент не появлялся в мастерской. А зачем? Он знал, что Кормон будет голосовать против его работы. А еще ему было прекрасно известно, что без Салона он никогда не станет художником. Ну ладно, хватит о грустном. Пора снова браться за работу. И куда подевалась проклятая умбра?
Анри выбрал чистую кисть, размяв ворсинки о ладонь, обмакнул ее в кляксу коричневой краски на палитре и принялся старательно наносить осторожные мазки на холст.
Его сознание снова было занято привычными мыслями. Он вспомнил об «Икаре», дожидавшемся в студии, и при одной лишь мысли о том, что придется посвятить целый день вылизыванию, ему сделалось не по себе. Интересно, добьет ли он когда-нибудь проклятого грека?
В следующий момент Анри сам удивился столь неожиданному всплеску эмоций. Что с ним творится? Ведь с самого начала работы над «Икаром» он знал, что это будет скучное занятие, но отдавал себе отчет и в том, что картина должна открыть путь в Салон, а потому ее нужно было написать во что бы то ни стало. Так откуда же внезапное отвращение, необычайно бурное проявление темперамента? Что, черт возьми, с ним происходит? Даже друзья заметили, что с ним что-то не то. И правильно заметили. Прежде он засыпал, как только голова касалась подушки, теперь же ворочался с боку на бок ночи напролет, сбрасывал одеяло и бормотал во сне. Гренье уже не раз отпускал шуточки по этому поводу. И еще внезапные перемены настроения! Он мог пребывать в отличном расположении духа, смеяться, шутить, а уже через минуту ему хотелось броситься в материнские объятия, уткнуться лицом в ее колени и плакать. Так в чем же дело?
Жюли! Его страшная тайна… Это имя отдавалось эхом в самых дальних уголках его мозга, постепенно заполняя собой все сознание. Вот где крылось объяснение происходившему. Он безуспешно пытался обмануть самого себя. Мысли о ней преследовали его с того самого вечера, когда Лукас впервые привел свою подругу в «Эли».
Она внезапно предстала перед Анри, стройная, светловолосая… настоящая девушка-весна – модистка в маленькой шляпке с вуалью, в грошовом боа, которое Лукас подарил ей на Рождество. Очевидно, Жюли все-таки справилась с одолевавшими ее угрызениями совести. И уж точно она не собиралась больше отвешивать Полю пощечины. Да уж. Ее любовь к симпатичному, но совершенно посредственному норманну проявлялась в каждом жесте, в каждом взгляде, в том, как она украдкой нашаривала под столом его руку. Было так волнующе – и немножко стыдно – наблюдать столь откровенное проявление чувств в общественном месте. Столь полное и бесстыдное подчинение порядочной девушки своей чувственности. Лукас оказался прав: поцелуи действительно интересно влияют на женщин…