Винсент безудержно расхохотался, смех его был материален. Этот смех струился из его глаз, заставлял подрагивать кадык на жилистой шее, ниспадал каскадом на плечи, грудь, длинные руки. Столь бурное веселье черпало силы в себе самом, переходя в хриплый, захлебывающийся гогот.
– Кладбище! Ха-ха-ха!.. Ох-хо-хо! – В изнеможении он согнулся, словно в приступе боли, и смех полился из него, словно вода из выжатой губки. Ван Гог походил на человека, одержимого демоном смеха.
Анри с недоумением наблюдал за художником. Неужели все голландцы так смеются? Тем временем в мастерской смолкла обычная непринужденная болтовня – студенты не могли оставить без внимания подобное проявление радости. Даже Большая Мария, полировавшая ногти о лацкан черного кимоно, тоже пристально глядела на новенького.
В конце концов смех понемногу стал утихать, превращаясь в булькающие смешки.
– Это было очень смешно! – выдохнул Винсент, вытирая глаза. – Колоссально! Как ты говоришь? Кладбище?! – повторял он вновь и вновь.
– Ты замечательно говоришь по-французски, – похвалил Анри, в душе надеясь, что невинное замечание не вызовет у голландца нового приступа веселья. – Ты учил его в школе?
– Нет, я просто давным-давно жил в Париже, пытался стать галеристом, как Тео. А потом даже работал учителем в небольшой английской школе. Самый верный способ выучить иностранный язык – это начать его преподавать.
В его глазах снова вспыхнули озорные смешинки, и Анри затаил дыхание.
– Надеюсь, ты не откажешься пообедать вместе с нами, – быстро проговорил он. – Тебе непременно надо попробовать стряпню Агостины. А потом, если хочешь, мы могли бы заглянуть в мою студию.
На этот раз новичок не рассмеялся, а лишь благодарно улыбнулся. Анри подметил, что у него необычайно чувственная улыбка.
За трапезой Винсента завалили вопросами о Голландии: о мельницах, каналах, тюльпанах, сыре. О точном произношении его имени, звучание которого очень напоминало бульканье, издаваемое при полоскании горла. Есть ли в Голландии такие заведения, как мастерская Кормона? Есть ли у них там Салон и нужно ли вылизывать каждый мазок и зубрить анатомию? А Рембрандт? Много ли работ Рембрандта он видел? А посещал ли он его дом в Амстердаме – или Роттердаме, короче говоря, где-то в Голландии? А девушки, какие они там? Они страстные? А как насчет их сноровки, а? Или они холодны, как мороженая рыба? Короче, здесь, на Монмартре, девки сначала немного ломаются, но быстро входят во вкус. Потом им начинают нравиться скандалы. Чем грандиознее скандал, тем сильнее любовь. А голландские девушки, они тоже такие?
Студенты с любопытством разглядывали рыжеволосого тридцатитрехлетнего старца, затесавшегося в их компанию и обстоятельно отвечавшего на каверзные вопросы на правильном, гортанном французском, впившись в собеседников цепким соколиным взглядом голубых глаз.
– Ты, наверное, уже видел в Лувре нашу «Мону Лизу»? – светски бросил Анкетен. – Вот это настоящий шедевр, а? Неподражаемое произведение искусства. Лишь божественный Леонардо мог написать такую картину. Это величайшая картина всех времен, и, – он с вызовом обвел взглядом всех сидящих за столом, – я готов плюнуть в рожу каждому, кто посмеет сказать, что это не так. – Затем он снова обратился к Винсенту с многозначительной улыбкой: – На прошлой неделе я ходил в Лувр специально – чтобы посмотреть на нее. Она так совершенна, так благородна, так божественна, что я едва удержался, чтобы не упасть перед ней на колени.
– Чего же так? – с издевательской усмешкой перебил его Анри. – Да и с чего ты взял, что это величайшее произведение искусства? И прежде всего, откуда тебе знать, что эту картину написал именно Леонардо?
– Откуда я знаю?! – Анкетен свирепо взглянул на Анри. Он очень ревностно относился к своему титулу непревзойденного спорщика. Любой, кто осмеливался вступить с ним в диспут, делал это на свой страх и риск. – Вы только гляньте на него! Эта козявка хочет знать, откуда я знаю, что Леонардо написал «Мону Лизу»! – Голиаф на поединке с Давидом, наверное, усмехался именно так.
Подкрепившись большим глотком розового вина, Анкетен промокнул салфеткой светлые усы и внезапно грохнул кулаком по столу.
– Так я тебе скажу, тупой недоумок! – выкрикнул он, грозно уставившись на Анри. – Я скажу тебе, откуда я знаю, что именно Леонардо написал «Мону Лизу»! Я чувствую это, ясно? Я чувствую это вот здесь, в своем сердце!
– Я не спрашивал тебя, каким местом ты это чувствуешь. Я, например, могу чувствовать вот здесь, в своем сердце, будто ты просто придурок, однако не факт, что это и в самом деле так. Или как?
Студенты покатились со смеху. Винсент зажег короткую прямую трубку. Анкетен побагровел от злости. Только что он пропустил досадный удар.
– Эта улыбка! – вдохновенно заговорил он. – Даже такой слепой недоносок, как ты, заметит эту трепетную, неуловимую, сводящую с ума улыбку в ее глазах. И если ты скажешь, что она не улыбается глазами, то я плюну тебе в рожу!