– Она же утопилась – примерно через неделю после того, как ты уехал.
– А где ее похоронили?
Рашу недоуменно пожал плечами:
– Ну, знаешь, как это бывает… Ни денег, ни родни… А отдельная могила стоит денег.
Анри сдерживался изо всех сил, пока не спустился до первого этажа. Там он сел на ступеньку и тихо заплакал.
Вечерняя встреча в «Нувель» принесла не меньшее разочарование.
– Будущее за коммерческим искусством, – вещал Гози, размахивая обтрепавшимися по краям рукавами. – На этом можно заработать неплохие деньги. У иллюстрированных каталогов, рекламы большое будущее… Даже вывески могут приносить хороший доход – нужно только уметь находить заказы.
Анкетен хвастался своим мастерством художника-копировщика религиозных сюжетов.
– На одно «Вознесение» Мурильо у меня уходит три дня. Я мог бы управиться и за два, но слишком много времени уходит на этих чертовых ангелов. На «Рождество» уходит четыре дня. Слишком много деталей.
Они изо всех сил старались казаться веселыми. Вспоминали о прошлом, пересказывали старые шутки, над которыми смеялись еще в ателье.
Но очень скоро запас шуток иссяк, и вдруг стало ясно, что им больше нечего вспомнить о студенческих годах, некогда казавшихся такими волнующими.
За напускной бравадой приятелей чувствовалось их беспокойство о будущем и сожаление о напрасно потраченных годах.
– Смешно, правда? – уныло усмехнулся Гози. – Сначала ты пашешь изо всех сил, чтобы попасть в этот чертов Салон, а оказавшись там, понимаешь, что это ровным счетом еще ничего не означает.
– Добрая половина подыхающих сейчас от голода парижских художников в свое время попали в Салон, – авторитетно подтвердил Анкетен. – Дега был прав, старый ублюдок. Искусство – это не профессия; это растянутое во времени самоубийство. Ну тебе-то беспокоиться нечего…
С самого начала Анри чувствовал их удивление по поводу его возвращения на Монмартр и их невольную зависть. Ну, конечно, он мог позволить себе не попасть в Салон; он мог малевать все, что угодно, в своей прекрасной студии; уж ему-то никогда не придется беспокоиться о пропитании, одежде и деньгах за квартиру. Он был богат, а они нет. Эта мысль отравляла их отношения, перечеркивая годы дружбы. В одно мгновение он снова стал для них просто богатым любителем, каким был в далекие времена учебы у Бонна.
Они расстались, обещая часто встречаться и уже зная наперед, что этого не будет.
Пожалуй, единственный, кто искренне обрадовался его возвращению, был Винсент. Его глаза восторженно блестели, когда он порывистым движением протянул Анри свою худощавую, веснушчатую руку.
– Я скучал без тебя, Анри. Мне нужно столько тебе рассказать. Ладно, пойдем домой, я угощу тебя вяленой рыбой.
В отношениях между ними наблюдалось прежнее взаимопонимание, и они провели несколько счастливых вечеров за спорами, как в былые времена. Но Винсент был больным человеком, одержимым своими собственными идеями. И он сильно изменился за последние месяцы. С ним творилось что-то неладное, и временами это было сродни помутнению рассудка.
– Я хочу выбраться отсюда! – кричал он. – Я хочу отправиться туда, где светит солнце! Я хочу рисовать солнце, поля…
Париж действовал на него угнетающе. Его хроническое беспокойство не лучшим образом сказывалось на нервной системе. Его губы то и дело сводила судорога. А взгляд иногда становился и вовсе диким, почти безумным. Но это были всего лишь отдаленные отголоски надвигающейся беды.
Однажды он ввалился в студию Анри совершенно пьяный, изможденный, промокший до нитки.
– Ты думаешь, я псих? – стонал он, опустившись на диван и обхватив голову руками. – Ты действительно считаешь меня психом? Ты тоже считаешь, что мне место в сумасшедшем доме?
В тот день в лавке у папаши Танги он повстречал Сезанна, который, взглянув на его картины, изрек, по своему обыкновению растягивая слова: «Ну, месье, скажу я вам, вы рисуете, как псих!» Это замечание запало в душу Винсента, подобно тому как искра падает в бочонок пороха.
После этого инцидента он окончательно лишился покоя. Стал больше пить. Объявляясь же в студии, размахивал руками и нес всякую чушь, время от времени переходя с французского на голландский. Его заикание стало еще более очевидным, а внезапные исчезновения участились.
В конце концов одним унылым февральским утром он отбыл в Арле. Бросив последний взгляд вслед уходящему поезду, Анри увидел пьяницу с красными глазами, высунувшегося из окна вагона третьего класса, улыбающегося в свою безумную бороду сквозь клубы пара и размахивающего руками с отчаянием тонущего человека.
Через несколько дней он провожал Рашу. Тот успешно выдержал экзамен и теперь был назначен помощником музейного смотрителя в Драгиньян, сонный, прожаренный горячим солнцем городок в Провансе. И снова Анри приехал на станцию и говорил какие-то правильные, но совершенно бессмысленные слова, которые обычно принято говорить на вокзалах.
Оборвалась последняя ниточка, связывавшая его с прошлым.