Анри с головой ушел в работу. Натягивал сразу два, три, четыре холста и простаивал перед мольбертом, пока за огромным окном не начинали сгущаться сумерки, рисуя быстро и уверенно, как никогда, в то время как мадам Лубэ читала ему вслух газеты. Однако по вечерам его с новой силой начинало одолевать одиночество. Одиночество соткано из воспоминаний. Когда студия погружалась в темноту, воспоминания просачивались сквозь стены, проплывая перед его глазами, окружая его со всех сторон. И тогда, чтобы избавиться от них, он надевал шляпу и бежал из дома.
Он возвращался в «Нувель», с удивлением отмечая, какими чужими стали некогда знакомые места. Кафе, всего год назад казавшееся таким уютным и милым, теперь превратилось в шумный, прокуренный кабак. Студенты на мгновение прерывали свои дебаты, чтобы взглянуть на него, недоумевая, чего ради он все еще ошивается тут, ведь в Салон-то его все равно не приняли. Художники постарше были слишком увлечены своими собственными проблемами или партией в домино, чтобы обращать на него внимание. По меркам Монмартра он был просто очередным двадцатидвухлетним неудачником – одним он казался слишком старым, другим слишком молодым и одинаково неинтересным всем.
Его вечера превратились в бесцельные блуждания. Он познал щемящую горечь одиночества в толпе. В одиночестве он заходил в различные кафешантаны, бывал в цирке Фернандо, где смотрел на клоунов, наездников, дрессированных пуделей и акробатов в розовых трико.
Он даже наведался в «Эли», где Ла Гулю присела на несколько минут за его столик, а потом вновь унеслась прочь, подхваченная вихрем танца, и забыла о его существовании. Папаша Пюдэ встретил его новыми жалобами на поведение девушек и рассказал об ужасном жандарме, только что прибывшем на Монмартр.
– Его имя Пату, Балтазар Пату, – испуганно прошептал он. – Надеюсь, ваши с ним пути никогда не пересекутся. Это просто ужасный человек! Он рыскает по всему району во мраке ночи, выискивая девчонок, что занимаются ремеслом на улице без билета – ну, без этих карточек, введенных префектурой, которые проститутки должны иметь при себе. А так как он специально не носит униформы, то они не знают, что перед ними жандарм. Так вот он забирает их и засаживает в Сен-Лазар. Если же он как-нибудь заявится сюда и прихватит девок, что пляшут без панталон, то беды не миновать, вот увидите…
В конце концов многочисленные безымянные кафешки на бульваре Клиши стали для Анри обычным прибежищем. Здесь он проводил бесконечные вечера, сидя на высоком стуле, так, что ноги не доставали до пола, надвинув шляпу низко на глаза и мысленно зевая от безделья. Поставив рядом свою короткую трость с резиновым наконечником, он просиживал час за часом, читая вечерние газеты, наблюдая за девицами, делая торопливые наброски, разглядывая отражение своего безобразного лица в изгибе бокала, ожидая сам не зная чего.
Мать сказала, что ему будет одиноко. В общем-то, она была права. Ему было одиноко.
А затем однажды Анри заказал рюмку коньяку. Затем еще одну и еще. И случилось настоящее чудо. Его ноги перестали болеть. И еще – улетучились мрачные мысли. Калека? А кто тут калека? Так ведь он танцует с самой прекрасной девушкой, она прижимается к нему, как те девчонки в «Эли»… Она кладет голову к нему на плечо, закрывает глаза, отдаваясь чувственным объятиям танца…
С тайной радостью он обнаружил в себе прирожденного выпивоху, способного употребить довольно много выпивки без явно выраженных последствий. Осознание данного факта приносило ему необыкновенное удовлетворение. Вот некоторые люди могут совершать восхождения на горные вершины или преодолеть верхом на лошади барьер шести футов в высоту. И он тоже умел кое-что – он умел пить!
Алкоголь помог ему и кое в чем еще. Он придал ему смелости преодолеть страх и брезгливость и отправиться в бордель.
На этот раз Анри подъехал к самому крыльцу и решительно позвонил в звонок. Он специально выбрал этот унылый, дождливый день, надеясь, что салон, обитый красным плюшем, будет пуст, а девочки свободны.
– Заходи, заходи. Да скорее же. – Неряшливая женщина с красными воспаленными глазами поманила его внутрь. – Дождь, не видишь, что ли? – продолжала она, закрывая за ним дверь. На мгновение задумалась, а затем ее опухшее лицо расплылось в улыбке. – Послушай, а ты, кажется, уже был у нас как-то, года два-три назад? С друзьями? У меня хорошая память, я ничего не забываю.
Анри кивнул и сунул ей в руку серебряную монетку, которую до этого держал наготове зажатой в ладони.
– Вот это чаевые! – ахнула она. – Эх, если бы у меня было больше таких клиентов, как ты, то я бы уже давно удалилась от дел и перебралась за город. У меня такое ощущение, что мы с тобой сможем подружиться.
Она окинула Анри пристальным взглядом и прищурилась, словно чувствуя его волнение.
– Ты пришел в самое хорошее время, – прошептала, наклоняясь к нему, – наверху как раз никого нет. – И тут внезапно взглянула на него с подозрением. – Ты, конечно, карлик, но ведь любовью-то заниматься умеешь, а?