Он едва заметно кивнул, и этого оказалось достаточно, чтобы она успокоилась.
– Ну тогда все в порядке. Большой или маленький, старый или молодой – нам без разницы. Любовь, для этого мы здесь и собрались. А теперь поднимайся наверх, а я позову девочек.
Держась за перила, он начал восхождение по крутой, застеленной дешевым вытоптанным ковром лестнице и в конце концов, тяжело дыша, вошел в полутемный пустой салон. Ничего не изменилось. Он сразу же узнал темно-красные портьеры, потертые плюшевые банкетки за рядом выкрашенных железных столиков, механическое пианино, пыльные пальмы, расставленные по углам, засиженную мухами олеографию «Купающаяся Клеопатра» на стене между двумя зеркалами в позолоченных рамах, запах пудры и табака. Здесь царила атмосфера невозмутимого убожества, сравнимая с осклизлым покоем болота.
Анри присел за один из столиков, положив мокрую шляпу на банкетку рядом с собой, и стал терпеливо ждать, оглушаемый тяжелыми ударами сердца. Все оказалось даже гораздо проще, чем он ожидал. Наверху бурлила незримая жизнь. Затем он услышал, как хлопнула дверь, и тут же на лестнице послышались торопливые шаги.
В комнату вбежала девица в полупрозрачном неглиже и розовых туфельках на высоких каблуках. Увидев его, она остановилась как вкопанная, по инерции все еще продолжая улыбаться. Еще с минуту он чувствовал на себе удивленный, пристальный взгляд. Затем она резко развернулась и выбежала вон.
Теперь помимо стука собственного сердца он также слышал и другие шаги, приглушенные смешки и взволнованный шепот в коридоре.
Чья-то рука раздвинула портьеры, и в проеме тут же возникло пять веселых женских мордашек. И теперь уже пять пар любопытных глаз были прикованы к нему. Он почувствовал, что краснеет.
– Боже мой, это же Анри!
Он с изумлением разглядывал полноватую большеглазую брюнетку, направившуюся к нему через всю комнату. Ее большая грудь свободно покачивалась под тонкой сорочкой.
– Ты меня не знаешь, да? – улыбнулась она, останавливаясь перед ним. – А вот я знаю тебя!
У нее было по-деревенски бесхитростное лицо. Она напомнила ему мадам Лубэ – мадам Лубэ в лиловой сорочке в возрасте лет двадцати пяти!
– Я Берта. – Она наклонилась к нему через столик, улыбаясь и выговаривая слова так, как будто давая ответ на какую-то элементарную детскую загадку. – Твой друг Рашу рассказал мне о тебе.
И прежде, чем он нашел, что ответить, она обернулась к остальным девушкам, что вошли в комнату вслед за ней:
– Все в порядке. Он художник; он рисует картины, как и мой любовник.
Похоже, этого объяснения оказалось достаточно. Обстановка разрядилась, и девушки собрались вокруг столика.
– Это Вероника, – начала Берта, махнув рукой в сторону худощавой брюнетки с кривыми зубами, похожей на грустную мышку. – Она у нас совсем недавно. Всего три месяца.
Вероника неохотно протянула руку для формального приветствия. Она открыла рот, желая что-то сказать, но Берта уже представляла следующую девушку:
– Это Сюзанна. Она из Бретани, как и я.
Вживаясь в роль хозяйки, она повернулась к высокой, крупной женщине с накинутой на плечи желтой испанской шалью, под которой ничего не было:
– А это Джианнина. Она итальянка. – Судя по интонации, Берта считала Джианнину иностранкой, не достойной более подробного представления. – А это Минетта, – продолжила она, садясь рядом с Анри. – Она работает здесь так же долго, как и я.
Девушки по очереди протягивали ему руку для приветствия и занимали место за столиком, нисколько не смущаясь собственной наготы. Мероприятие приобретало светский характер.
Официант в шлепанцах и нарукавниках вошел в комнату, комкая в руке грязную салфетку. Привычным движением он смахнул крошки со стола, в то время как девушки принялись делать заказы. Анри пустил по кругу коробку турецких сигарет, купленных им по дороге сюда, и принялся зажигать спички, давая девушкам закурить. Не будучи привычными к столь обходительному обращению, они кокетливо благодарили его, не разжимая губ, сжимавших сигарету. Время от времени они с любопытством поглядывали на его ноги, подмечая качество и элегантный покрой костюма, чувствуя некое подобие жалости к этому молодому калеке, такому воспитанному и хорошо одетому, пришедшему сюда лишь потому, что не мог найти себе девушку самостоятельно.
– Месье, так вы, значит, рисуете картины? – спросила Вероника, пытаясь завести разговор. – Вы все-все можете нарисовать?
Ответ на этот вопрос дала Берта, выразив авторитетное мнение человека, знакомого с сутью вопроса. Ну конечно же, он может нарисовать любую картину. Если человек художник, то он может нарисовать все, что угодно.
– Вот, например, мой любовник может нарисовать все, что только приходит ему на ум. Ему твой портрет нарисовать – нечего делать. – Она щелкнула пальцами, желая подчеркнуть, как запросто Рашу рисует портреты.
– А я один раз позировала художнику, – предалась воспоминаниям Джианнина. – Он был австрийцем.