Между ними даже возникли своего рода дружеские отношения. Подобно временам учебы в ателье, его талант сочувствующего слушателя в очередной раз сослужил ему хорошую службу. Со временем он стал для них уже не только щедрым клиентом, но и задушевным собеседником, которому можно было рассказать всю свою жизнь, пожаловаться на судьбу, а также поделиться переживаниями – реальными или воображаемыми – и планами на будущее. И вновь он обнаружил, что очень многим не хватает именно возможности выговориться, рассказать о себе.
Анри приносил им духи, конфеты и их любимые турецкие сигареты. Он переписал их дни рождения в свой блокнот и по такому случаю присылал корзинки с бутылками божоле и баночками фуа-гра.
Постепенно за безликой женской наготой он научился видеть личность. У Сюзанны, например, был ребенок, и каждое заработанное су она отсылала в деревню, семье, воспитывавшей ее дочку. Вероника делала ставки на результаты гонок на велосипедах и неизменно проигрывала, хотя целыми часами просиживала за чтением газет, изучая спортивные колонки. А Минетта проводила свой выходной день в театре, смотрела душераздирающие мелодрамы, содержание которых затем пересказывала в мельчайших подробностях.
А еще там была Берта, добрая, по-матерински заботливая Берта. Они часто говорили о Рашу. Снова и снова она с упоением вспоминала о часах, проведенных в грязной студии на улице Ганрон. Ее портрет, написанный Рашу, – маленький темный холст, вставленный ею в роскошную золоченую раму, – висел в ее комнате на самом почетном месте, над биде. Что это был за портрет! Это была икона, Мона Лиза «Серого попугая». Горе тому клиенту, кто посмеет не восхититься им.
– Настоящий шедевр, – обычно говорил Анри.
При этом большие глаза Берты наполнялись слезами, а щеки заливал румянец.
Вот так размеренно текла его жизнь, когда однажды вечером, примерно через год после возвращения на Монмартр, он случайно зашел в «Мирлитон». Ему нравилось бывать в этом многолюдном, прокуренном подвальчике, располагавшемся так глубоко под землей, что доносившийся оттуда шум не привлекал внимания полиции.
На крохотной сцене Аристид Брюан, облаченный в свой обычный бархатный костюм, высокие сапоги и с красным кашне на шее, исполнял «жизненную балладу» собственного сочинения, когда Анри осторожно пробрался за маленький столик в углу и подал знак гарсону.
– Двойной коньяк, – прошептал он, стараясь не нарушить слезливого настроения, охватившего женскую часть аудитории.
Как только выпивка была принесена, Анри взял бокал на тонкой ножке и залпом осушил его. Несколько секунд сидел неподвижно, откинув голову назад, закрыв глаза, чувствуя, как тепло от коньяка медленно растекается по телу. Затем открыл глаза, довольно улыбнулся и провел языком по усам. Все-таки замечательная вещь этот коньяк, просто бесподобная…
Анри с энтузиазмом присоединился к аплодисментам аудитории, и, глядя на это, Брюан, заметивший его еще когда он только вошел, благодарно улыбнулся, ибо, даже будучи поэтом, мог с первого взгляда распознать в человеке хорошего клиента.
– А теперь, – объявил шансонье, вытирая пот с полных щек, – с вашего позволения я исполню свою балладу «СенЛазар».
По аудитории пронесся взволнованный ропот. Аккомпаниатор взял несколько грустных аккордов на маленьком пианино. Брюан же придал своему широкому, чисто выбритому лицу скорбное выражение, перекинул через плечо конец кашне и запел.
«Сен-Лазар» по праву считался одним из его шедевров. С этим соглашались все, включая его самого. Жалобная мелодия быстро запоминалась, а сентиментальные слова трогали обитательниц Монмартра до глубины души. Как и в других «жизненных балладах» Брюана, в песне шла речь о проститутке, милой, славной девушке, которая работала на бульварах вовсе не от жадности, лени или врожденной склонности к профессии – нет, вовсе нет, – а просто от очень большой любви, переполнявшей ее сердце.
Будучи пойманной без карточки – той знаменитой красной карточки, выдаваемой проституткам в полицейской префектуре, – она была заключена в Сен-Лазар, ужасную тюремную больницу для женщин. И что вы думаете, она отчаялась и стала упиваться собственным горем? Нет. Все ее помыслы были обращены к любимому мужчине, оставшемуся без денег и лишившемуся уверенности в завтрашнем дне. Кто теперь заплатит за его выпивку и за помаду для волос? В отчаянии она берет ручку и лист бумаги и пишет ему жалобное письмо, полное слов преданности и невыразимой любви. Она пишет, как переживает о том, что он остался в одиночестве, без гроша в кармане, в то время как она не по своей воле гниет за решеткой! Но она призывает любимого не падать духом! Скоро ее выпустят, и она с радостью снова побежит к своему фонарному столбу, чтобы наверстать упущенное за время вынужденного бездействия.
Такая верность, такая преданность долгу возводила ремесло уличной шлюхи в ранг мученичества, заставляя слушательниц смахивать непрошеную слезу, упиваясь жалостью к себе.