То, что произошло в следующий момент, не поддается описанию, но мадам Лубэ, от неожиданности выронившая из рук газету и наблюдавшая эту сцену поверх очков, решила, что «маленький господин», наверное, сошел с ума, а ворвавшийся вихрем в комнату высокий молодой человек, наверное, сбежал из сумасшедшего дома. Лишь после нескольких минут невразумительных жестов, безумных рукопожатий и сдавленных восклицаний она наконец была посвящена в суть происходящего.
– Мадам Лубэ, это месье Морис Жуаян, мой давний друг, мой самый лучший друг и кровный брат… Мы не виделись пятнадцать лет. Я думал, что он в Лионе, он считал, что я в Альби, а оказывается, все это время мы были здесь, в Париже… Мы раньше вместе учились в школе, играли в индейцев в парке Монсо… И даже собирались отправиться вместе в Канаду – ставить капканы на медведей…
Она мало что поняла из этого объяснения, выложенного на одном дыхании, но Анри буквально светился от счастья, и это убедило ее в том, что событие и в самом деле было радостным. Поддавшись эмоциональному порыву, она тут же расплакалась и заявила, что дружба – это замечательно и месье Тулузу будет полезно иметь хотя бы одного настоящего друга…
Мадам Лубэ тут же поспешила вниз, чтобы принести две чашки травяного чая, которые молодые люди были вынуждены выпить, поддавшись ее уговорам, ибо она уверяла, что на дворе только апрель, и зима еще не закончилась, и весеннее тепло очень коварно, что особенно заметно по вечерам на этом ужасном Монмартре.
Через час они уже сидели в тихом ресторанчике, и Морис рассказывал Анри о череде ничем не примечательных событий, в немалой степени поспособствовавших этой чудесной встрече.
– Всего лишь совпадение. Как уже говорил, я работаю помощником редактора в Paris Illustre и сегодня отправился в нашу типографию с гранками для очередного номера. Проходя через цех литографии в наборный, я случайно обратил внимание на пробный оттиск нового рисунка. Внезапно я увидел в углу подпись «Лотрек» и подумал, что, возможно, это ты… Не поверишь, так быстро я не бегал никогда в жизни! Я ведь был уверен, что ты в Альби, и мне даже никогда в голову не приходило навести справки по твоему старому адресу. Короче, я примчался на бульвар Малезарб, и консьерж сказал, что твоя мать до сих пор живет в той квартире. Я в два счета взлетел на второй этаж, и дверь открыл Жозеф. Твоя мама рассказала мне, где ты живешь, и вот я пришел!
Так, после пятнадцатилетнего отсутствия Морис снова вошел в жизнь Анри. Безо всякого труда между ними снова установились прежние доверительные отношения. Кровные братья провели вместе много вечеров и выходных, предаваясь воспоминаниям, споря, делясь друг с другом самыми сокровенными переживаниями.
– Знаешь, Анри, я раньше тебе не говорил об этом, – признался как-то Морис, – но на протяжении последних двух лет пытался получить работу в картинной галерее. Мне бы хотелось постичь это ремесло и самому продавать картины.
– Продавать картины! – Анри от неожиданности едва не выронил палитру. – Ты хочешь стать торговцем картинами, в то время как всего через несколько лет, возможно, тебе предложат стать редактором одного из крупнейших парижских изданий! Да ты с ума сошел! Ведь это ничем не лучше, чем быть художником! Разве ты еще не понял, что во Франции все только рисуют, а не покупают картины? Зачем им это, когда любой дурак может нарисовать, что ему вздумается, и любоваться собственными шедеврами?
Шла весна 1888 года. Анри был счастлив как никогда. Он, казалось, был доволен решительно всем.
На грядущий год приходилось столетие революции и взятия Бастилии. Отметить эти славные события было решено проведением в Париже грандиозной Всемирной выставки, которыми Париж по праву славился.
И вот посреди пустынного Марсова поля начал расти чудесный город, словно сошедший со страниц сказок «Тысячи и одной ночи», – белокаменные дворцы с лепными карнизами соседствовали здесь с гаремами и мечетями, мощенными мрамором двориками, мозаичными фонтанами, минаретами, хижинами, крытыми пальмовыми листьями, камбоджийскими пагодами, деревнями из джунглей Убанги, тунисскими базарами и алжирскими касбами. Еще недостроенная Эйфелева башня с каждой неделей становилась все выше и стройнее. Множество рабочих суетились у подножия огромной ажурной постройки, стрелой устремленной в небо. Редакторы газет заходились от восторга, говоря о строительстве лишь в превосходной степени и без устали напоминая читателям о том, что башня является самой высокой постройкой в мире, что она выше, чем Флэтайрон-Билдинг в Нью-Йорке, выше купола собора Святого Петра, Обелиска в Вашингтоне и в два раза выше пирамиды Хеопса; что ее фундамент уходит на сорок восемь футов в землю, а для крепежа железных конструкций потребовалось два миллиона четыреста тысяч двадцать шесть заклепок.
Для Монмартра тот год тоже выдался удачным. И вовсе не из-за выставки, к которой он все равно не имел никакого отношения, а просто потому, что была весна, и жандармы закрывали глаза на очень многое, и в кронах каштанов на бульваре Клиши весело щебетали птицы.