– Ах, Париж! – воскликнул вновь прибывший, усаживаясь удобнее. – Единственный цивилизованный город во всем мире. Два дня назад я приехал сюда, вконец измученный домашними заботами – ну, все-таки жена и двое мальчишек, сами понимаете, – болтовней лондонских шлюх, деловыми обязательствами. И теперь мало-помалу начинаю оживать. – Он расправил широкие плечи и полной грудью вдохнул витавший в воздухе табачный дым. – А здесь, в этом сказочном Париже, я наконец-то могу вздохнуть полной грудью. О, шампанское!..
Сквозь дым собственной сигареты Анри разглядывал лицо нового знакомого. Оно обнаруживало внутренний конфликт, присущий людям, которые не в ладу с самими собой. Большие печальные глаза, глядящие виновато. Маленький рот, по-женски пухлые яркие губы; и замечательно высокий, словно мраморный, лоб, несший на себе печать почти имперского величия.
Ему хотелось слушать и слушать этого странного, но необыкновенно притягательного иностранца, но его уже окликал Анкетен:
– Эй, Лотрек, ну, не мошенник ли тот торговец с улицы Мартир?
Торговец! Это слово, казалось, никого равнодушным не оставило за столом. Дебутен, Гози, Детома – у каждого был собственный счет к торговцам картинами, и они не упускали случая, чтобы излить свой гнев и горечь, при этом глаза их метали молнии, а сами они получали от этого процесса почти чувственное удовольствие.
– Раньше за «Вознесение» я получал двадцать семь франков, – надрывисто продолжал Анкетен, – а теперь этот проклятый ростовщик платит мне лишь двадцать пять. Говорит, что спрос на религиозные сюжеты падает. Да вранье это все! Зайди в воскресенье в любую церковь. Там народу битком.
Анри незаметно переглянулся с Морисом.
Ох уж эти торговцы! Вот они, пиявки, паразитирующие на искусстве, хапуги, сколачивающие целые состояния – да, состояния! – на гении и нищете великих художников. Ничто не могло доставить им большей радости, чем посматривать свысока на талантливых, самобытных художников, прозябающих в нужде и беспросветной бедности!
Перепалка за столом разгорелась с новой силой и становилась все ожесточеннее, когда Бюльваль во всеуслышание высказал свои претензии к театральным постановщикам.
– Вот оно, самое подлое, презренное племя! Не далее как на прошлой неделе директор «Комеди Франсез» отказался от чести поставить у себя мою «Смерть Ганнибала». И хотите знать, что сказал мне этот идиот?
Никто такого желания не выразил, и драматург продолжал свою гневную речь на фоне общего безразличия, а его громогласные реплики выпадали из общего хора жалоб на торговцев картинами.
– Эй, Дужарден, – крикнул Анри, которому уже порядком надоело это бесконечное нытье, – а как себя чувствует порнографический бизнес?
– Процветает, как это ни прискорбно, – весело ответил Дужарден. – Цветет пышным цветом, как и все остальное, в основе чего лежат человеческие слабости и пороки.
Он извлек руку из-под стола и стряхнул крошки из бороды прямо на Анри.
– В настоящее время я работаю над «Воспоминаниями о любви», которые следовало бы написать мадам де Помпадур, но она этого так и не сделала. Бедняжка была фригидна, но в этой книжке она все же ляжет в койку. Это будет продаваться, как горячие пирожки на ярмарке.
– Эх, месье Дужарден! Как вам не стыдно!
Упрек был брошен Жоржеттой, волоокой брюнеткой, более известной на Монмартре как Людоедка.
Дужарден вставил в глаз монокль, принимаясь оценивающе разглядывать Жоржетту, подмечая ее видимые прелести и не обращая внимания на умственные способности.
– Вы правы, мадемуазель, совершенно правы. Мне следовало бы устыдиться. Мой рассудок подобен сыру горгонзола – такой же вонючий. Однако я слишком беден, чтобы позволить себе такую роскошь, как соблюдение приличий. Два года назад я принес своему издателю замечательную рукопись об инкунабулах и служебниках четырнадцатого века. И на следующий день он швырнул мне ее в лицо. С тех пор я пишу исключительно про любовь, но зато ем регулярно. Разумеется, тема эта весьма ограниченная и, до некоторой степени, скучная. В конце концов, грубо говоря, любовь – это то, что начинается на одном конце пищеварительного тракта, а заканчивается на другом. – Он потеребил свою огненно-рыжую бородку и тяжко вздохнул: – Но что я могу поделать, если люди желают читать исключительно про это. Особенно женщины.
На этот пассаж присутствовавшие за столом дамы ответили протестующими возгласами.
– Женщины не читают грязные книжонки! – пискнула Помпон, миловидная белошвейка, которая вообще не знала грамоты. – Их читают мужчины. И на уме у них только грязные мысли.
Эти реплики положили конец всем прочим дискуссиям за столом и выявили расхождение во взглядах по такому волнующему всех вопросу, как любовь.
Даже Бюльваль прекратил обличать театральных режиссеров, чтобы объявить, что у женщин ума нет вообще, а потому и мыслей у них быть не может – ни грязных, ни каких-либо других.
– По своим умственным способностям женщина может сравниться разве что с гиппопотамом, возлежащим на берегу мутной реки.
Дебаты на мгновение были прерваны объявлением Дебутена, что ему нужно в туалет.