– Дай мне знак, Господи! Давай так: если ты меня сейчас на ту сторону бревна не перекинешь, значит, ты меня призвал проповедовать.
Ну, Бог, конечно, не перекинул, а тот обрадовался и пошел всем рассказывать, что Господь его проповедовать призвал…
– Так много народу в проповедники попало, – подтвердил Эллис. – А я знал одного брата, которого мул призвал!
– Мул? Кто поверил, пусть вверх ногами встанет! – воскликнула Ида-Коротышка.
– Да, мул призвал проповедовать. И если ты помолчишь чуток, я расскажу, как все было.
Раздались голоса:
– Хорош сочинять!
– Давай, Эллис, разъясни народу про мула!
– И разъясню.
Было два брата, один пастор, а другой – так. Пастор знаменитый был, только в богатых приходах читал и каждую субботу имел большой сбор. При деньгах, говоря короче, пастор. Ну, второй брат думает: как бы и мне так устроиться. Пошел на болото за большой плантацией, а там среди деревьев полянка была, молельная вроде. Встал на колени: «Господи, – говорит, – хочу я пастором стать, все мне кажется, будто ты меня призываешь. Если так, дай мне знак какой – я пойду людям проповедовать».
И тут же услышал голос:
– И-да-а-а! И-да-а-а! Иди-и-и! Иди-и-и!
Ну, он, конечно, всем рассказал, я, мол, пастор теперь, а дальше – затык. В хорошие места его не приглашали, так, в церквушку какую-нибудь захудалую, на лесопилку, на скипидарню… Проваландался он кое-как десять лет, встречает брата, большого пастора. Тот посмотрел и говорит:
– Похоже, дела у тебя не очень.
– Дела, брат, аховые, едва на прокорм хватает. День к вечеру, а я еще тарелку не запачкал.
– А что же прихожане? Не помогают тебе?
– Помогают, да там у самих кот наплакал. В большие-то церкви меня не зовут, проповедую лесорубам и дегтярникам…
Большой пастор задумался, а потом спрашивает:
– А тебя точно Господь призвал? Может, не для тебя это дело?
– Точно! Я голос слышал.
– Что-то Он тебе помочь не спешит. Сходи-ка ты опять туда, где слышал голос, и спроси еще раз.
Пошел он, бедолага, опять на старое место, встал на колени, а только деревьев-то нет уже вокруг, все расчистили. Ну, помолился и говорит:
– Господи, десять лет назад на этом самом месте спросил я тебя, и голос мне ответил, что я призван. С тех пор тружусь я в твоем винограднике духовном, а винограда мне что-то мало перепадает. Если ты и правда призвал меня, дай мне еще раз знак.
И опять раздался голос:
– И-да-а-а! И-да-а-а! Иди-и-и! Иди-и-и!
Обрадовался он, подскочил:
– Призван я! Тот же голос! Спрошу его, куда мне идти проповедовать…
А голос не умолкает. Чуднó. Обернулся он и видит: на плантации мул из загона башку высунул и кричит:
– И-а-а! И-а-а!
– Ах, вот оно что! Выходит, это ты, паршивец, меня проповедовать призывал!
Бросил он церковные дела, взял плуг и пошел землю пахать – вот какое у него настоящее-то призвание было.
– Сейчас много таких, кто призваны пахать, а рвутся проповедовать, – сказала Арметта. – Хорошо бы, как мы мулов запрягаем, так и мул пришел бы в церковь, обротал такого говоруна – да в поле.
– А вот еще был случай, – продолжал Эллис.
Я знал священника, которого Бог призвал в отколовшейся церкви служить. Маленькие церкви от большой откалываются, получаются отдельно, а эта откололась, потому что все люди в ней были супротивные, ни с кем ужиться не могли. Священник-то был хороший, но такая тугая паства попалась, что за целый год он ни одной души в веру не обратил. Тогда он сел и написал письмо другому пастору, попросил приехать, веру возродить и новую паству привлечь. Этот пастор, которому он писал, был мужчина внушительный, твердый, и голосище – как труба. Про него говорили, что он любого обратит. Ну, приехал он, две недели распинался, а этим хоть бы что: приходят, смотрят как бараны, хоть бы кто «Аминь!» сказал или колено преклонил. До того тугие!..
А та церковка маленькая была, с одним окошком. Под окошком кафедра, напротив дверь – вот и все тебе. Еще сторож у них был при церкви – злющий старик, нога деревянная. Ну, в последний вечер приходит пастор в церковь, в руке саквояж дорожный, и прямо так идет на кафедру. Поставил там рядышком саквояж и говорит сторожу:
– Я сегодня последний раз проповедую. Запри-ка, брат сторож, дверь, а ключ отдай мне. Хочу, чтоб сегодня все мою проповедь до конца дослушали…
Сторож дверь запер, ключ отдал, и пошел проповедник голосом своим греметь. Уж он и так к ним, и сяк, чуть не в пляс пускался – сидят и глазами лупают. Ни тебе «аминь», ни на колени встать. Долго он с ними бился, а потом взял и достал из саквояжа револьвер «смит-и-вессон» сорок четвертого калибра!
– Эй вы, тунеядцы и стервозы, пьянчуги и картежники! Две недели я перед вами распинался, и хоть бы кто ухом повел! – говорит, а сам на них пистолет наставил. – А ну преклоните колена!
Все тут же на колени бухнулись, кроме сторожа. А ему как? У него нога выше колена оттяпана, деревяшку-то не согнешь…
– Ваше преподобие, мне надо преклонять?
– А то как же! Преклоняй, гад ядовитый, покуда цел!
