– Я радуюсь, – всхлипнула я. И я на самом деле радовалась.
Зинаида смотрела на нас, и у нее на глазах тоже выступили слезы.
– Костя, Наташа, если я могу вам чем-то помочь, звоните сразу же, – сказала она. – И просто приезжайте в гости. А то скучно мне. Сын остался в Англии, возвращаться не собирается. Живу с двумя собаками. С подругами общаюсь. Надо было еще пару детей родить…
Зинаида многозначительно посмотрела на меня. Наверное, надо, пока еще не слишком поздно. Сейчас, конечно, и в шестьдесят лет рожают, но надо реально смотреть на вещи. Ребенка еще нужно вырастить.
– Ты работаешь? – спросил Костя.
Оказалось, что Зинаида пишет любовные романы. Она показала нам целую полку, на которой выставлялись авторские экземпляры.
– Для моей работы проживание в этом загородном доме подходит прекрасно. Я и раньше сюда уезжала писать. Иногда так увлекусь, что и поесть забываю. Вон они напоминают, что пора перекусить и прогуляться. – Она кивнула на собак. – Но иногда просто не оторваться от компьютера. Тогда я открываю дверь, выпускаю их самих побегать, бросаю еду в миску – и снова погружаюсь в свой собственный мир. Но временами накатывает грусть. Нет, я неправильно сказала. Мне не скучно. Я – одиночка. Но вы все равно приезжайте в гости.
Костя сказал про свой архив, про то, что думал о том, что кто-нибудь когда-нибудь после его смерти…
– После нашей смерти о нас быстро забудут. Обо всех, кто сейчас поет, пишет, занимается еще каким-то творчеством. Среди ныне живущих нет таких величин, какие жили в веке девятнадцатом, в начале двадцатого. Почему в истории русской поэзии случился Серебряный век, который охватывает последнее десятилетие девятнадцатого века и первые два десятилетия двадцатого? Почему в России фактически одновременно родилось около двадцати гениальных поэтов? На этот вопрос уже давно пытаются ответить литературоведы и критики. Но однозначного ответа нет. А сейчас нет ничего подобного и никого подобного, не в обиду тебе будет сказано.
Я заметила, что в период Серебряного века расцвет наблюдался не только у нас. В этот же период в разных городах Европы стали открываться литературные и артистические кафе. Можно назвать «La Coupole» в Париже, где бывали Пикассо и Хемингуэй, «Четыре кота» в Барселоне, где прошли две первые персональные выставки Пикассо, бывал Антонио Гауди, скульптор Хулио Гонсалес и многие другие известные люди.
– Все правильно, Наташа. Но писать о тебе, Костя, надо сейчас. И мне будет просто интересно посмотреть твой архив. Давай я разберу хотя бы один мешок и скажу тебе свое мнение? Постарайся найти самый первый или хотя бы второй.
Костя сказал, что в ближайшее время завезет его Зинаиде.
– Я сама приеду. Мне на стену взорванную посмотреть интересно. Ты же ремонт после того, как въехал, не делал? Все осталось, как у нас было?
– Не делал. Мебель какую-то поставил, свои вещи перевез. Когда Лилька про ремонт заговорила, я рявкнул. Только мне ремонта не хватало. Она, по-моему, обрадовалась, что я не хочу в нем участвовать. Я сейчас вспоминаю… Сказала, что мне мешать не будет, сама «тут чуть-чуть подправит», капитального не будет. Я ничего не услышу. К моим инструментам, к моим архивам подступаться не будет. А в самом конце, перед своим исчезновением, заговорила про гостевую комнату. Типа негоже гостей вот так размещать… Да, мы с ней вместе еще шкаф отодвинули от той стены, которую она потом взорвала. Но мне по фигу было. Наташа, ты меня знаешь.
Я знала. Я представила, как было дело. Костя помог Лильке подвинуть шкаф, чтобы она только от него отстала. А она уже знала, что ей нужна та стена.
Я спросила у Зинаиды, в какой комнате жила Лилькина семья, когда квартира была коммунальной. Она ответила, что там, где спальня.
– Но вроде все Свиридовы уехали еще до революции?
– Мамаша с дочкой мне подробно про всех Свиридовых не рассказывали – только что квартира принадлежала их предкам, потом их уплотнили в одну комнату, в которой обе и родились. История для нашего города, можно сказать, обычная. Они могли ее слышать от каких-то знакомых, читать об этом в книгах. «Бывших» в одну комнату, во все остальные – рабочих и крестьян, солдат и матросов. Может, все те Свиридовы и уехали. Я не знаю. Но сколько их было-то за два века? Или три? А если еще двадцатый считать… Те, кто по прямой линии, уехали, боковые ветви остались. И я на самом деле не думаю, что уехали абсолютно все. Они являются потомками кого-то из оставшихся. Да те же промышленники, которые кирпичи делали, могли прижить массу детей в своих имениях, в квартирах от кухарок и горничных. Но легенда про клад передавалась из поколения в поколение. И оставшимся про нее сказали – чтобы выступали хранителями, ни в коем случае не выезжали из квартиры. Или они про клад как-то услышали – подслушали чьи-то разговоры. Может, уезжавшие обсуждали, брать его с собой или не брать. Ведь Лилька не знала, где находится потайная комната! Может, вообще не была уверена в ее существовании. Я сейчас уже точно не помню все, что мне говорили Лилька с мамашей. Но ведь могли врать.
