Я уже несколько раз упоминал о мистере Мэскью, и, так как пойдет о нем речь и дальше, самое время дать вам некоторое представление об этом субъекте. Ниже среднего роста, не более пяти футов и четырех инчей, он, чтобы казаться выше, до предела задирал голову и ходил, словно подпрыгивая. Нос у него был столь острый, что, казалось, он мог вас им клюнуть, а серые глаза, похоже, могли хоть сквозь мельничный жернов проникнуть, узрев на другой его стороне гинею, если бы кто-нибудь там ее спрятал.
Пренебрегая ношением париков, мистер Мэскью довольстовался собственными волосами – рыжими и с изрядной проседью. И так как в Мунфлите считалось, что рыжие – это шотландцы, то и его относили к ним. Соответствовало это истине или нет, но, юрист по профессии, деньги он нажил себе действительно в Эдинбурге, откуда подался потом далеко на юг до самого Мунфлита, заметая, по слухам, следы мошеннических деяний, четыре года назад осел у нас, купив часть Моунского поместья, которое по кускам разбивалось и распродавалось уже на протяжении жизни целого поколения.
На части, приобретенной мистером Мэскью, стоял помещичий дом, или, точнее, то, что от оного сохранилось. Я говорил уже о нем прежде. Это было очень широкое здание в два этажа с островерхими крышами, дверным проемом посередине фасада и двумя крыльями по краям, которые под прямым углом выступали как спереди, так и сзади. Собственно, обитаемой частью здания оставалось только одно крыло, где жили Мэскью, прочее же погрязало в совершеннейшем запустении. Стекла в окнах там были выбиты, а в некоторых местах даже крыша, и та провалилась.
Мистер Мэскью, казалось, не имел никакого желания привести в порядок ни дом, ни прилегающие к нему угодья. Ветка, отломанная снегопадом от огромного кедра еще в 1749 году, по-прежнему продолжала перегораживать подъездную дорогу, вошедший сквозь портик в парадную дверь вынужден был добираться до жилой части, плутая по лабиринтам донельзя запущенных коридоров, на лужайке с террасами спереди дома спокойно себе хозяйничали домашние птицы, свиньи и белки.
Достаточно состоятельный, он вполне мог привести имение в надлежащий вид, если бы, как говорили, не был сколь богат, столь и скуп. Сказывалось тут, видимо, и отсутствие женской руки. Жена ведь его умерла, а дочь еще недостаточно выросла, чтобы иметь влияние на отца и заставить его против воли заняться благоустройством.
До появления Мэскью поместье, давно уже пустовавшее, постепенно осваивал в своих целях народ из деревни. Террасы лужаек служили детям площадками для игр, в лесах собирали примулы, мужчины же с полным сознанием собственной правоты охотились на фазанов или ловили зайцев в силки. Новый хозяин сразу повел борьбу с непрошеными гостями, уничтожив в лесах силки, западни и капканы и прибив на стволах деревьев таблички с предупреждением, что любой, кто нарушит границы его владений, понесет наказание по закону. Этим он сразу нажил себе врагов и продолжал каждым новым своим поступком проявлять больше склонности к противостоянию, чем к добрососедству, множа количество недоброжелателей и доводя их до угрожающего количества, когда, став магистратом, объявил, что покончит здесь с контрабандой. Акцизное управление ни в Мунфлите, ни в ближних его пределах почетом у нас не пользовалось. Фермеры предпочитали выпить стаканчик шнапса, доставленного в обход таможни, а женщинам нравились кружева, попавшие тем же путем из Франции. Ну а потом произошла история с «Электором» и другим кораблем, когда погиб Дэвид Блок. Тут судье Мэскью пошли намеки, что ему лучше бы не ходить одному, иначе могут вдруг однажды найти его мертвым на склоне холма, но он, пренебрегая угрозами, продолжал вести себя так, словно был не общественным магистратом, а акцизным чиновником на государственном жалованье.
В детстве леса, окружающие поместье, доставляли мне множество радостей, и до чего же любил я солнечными днями сидеть на вершине лужайки с террасами, поглядывая на деревню и грызя красные яблоки из погибающих фруктовых садов. Теперь посторонним там находиться было запрещено, однако поместье манило меня по-прежнему и даже с еще большей силой, но уже не сладостью яблок и не охотой на птиц, а тем, что жила там Грей Мэскью, единственный ребенок нового владельца. Примерно одних лет со мной или чуть старше, она в те годы, о которых я говорю, тоже училась у викария Гленни, который был и моим учителем, каждый день, так же как я, ходила в одну из заброшенных богаделен, где проходили занятия, и благодаря этому я ее знал.
