Рослая для своих лет и стройная, с копной рыжевато-коричневых волос, которые развевались от ветра или на бегу, она носила всегда начисто выстиранные, но залатанные и линялые платья, обнажавшие явно гораздо большую часть ее рук и ног, чем предполагалось сделавшей их когда-то портнихой. Грейс ведь еще продолжала расти, а позаботиться о состоянии ее гардероба было некому. Мы радовались, когда она участвовала в наших играх, любая команда стремилась первой выбрать ее, и бегала она быстрее, чем большинство из нас, мальчишек. И несмотря на всю нашу ненависть к ее отцу, для которого у нас находилось множество издевательских прозвищ, при Грейс мы не позволяли сказать про него ни единого дурного слова, потому что она нам нравилась.
На занятия к мистеру Гленни приходило с полдюжины мальчиков и примерно столько же девочек. Полуразрушенные богадельни давно уже не могли служить приютом для страждущих и неимущих, однако маленькая столовая, где прежде кормили их, оставалась в сносном пока состоянии и служила нам классом. Комната была длинная, с высоким потолком и обшитыми деревянными панелями стенами. В одном из узких торцов ее – широкое окно, в другом – массивная дверь из резного дуба, по центру расположился тяжелый стол, отполированный за долгие годы множеством рук и, на свое несчастье, к тому же покрытый чернильными пятнами. По обе стороны от него протянулись скамейки для нас, учеников, а под окном примостился высокий стол для мистера Гленни. Очередной учебный день у нас был в разгаре, мы сидели с грифельными досками и учебниками математики и грамматики, когда вдруг дубовая дверь распахнулась и в класс вошел мистер Мэскью. Сцена, которая развернулась следом за этим, даст вам отчетливое представление, что он собой представлял.
Я уже рассказывал об эпитафии, сочиненной мистером Гленни на гибель Дэвида Блока и выбитой в камне его надгробия, которое Рэтси установил на могиле юноши после того, как кончилось наводнение. Факт этот для мистера Мэскью, не посещавшего церковь, долгое время оставался тайной. Лишь несколько недель спустя он, проходя через церковный двор, случайно наткнулся на памятник, тут же сообразил, кто автор стихов, и направился в школу для выяснения отношений с викарием. Никто из нас, учеников, о цели его визита не знал. Тем не менее нам сразу же по его поведению и искаженному злобой лицу стало ясно: сейчас случится что-то плохое. Напряженная атмосфера в классе сгущалась, однако все мы, хоть и полные дружной ненависти к Мэскью, его приходу даже скорее обрадовались, так как он внес неожиданное разнообразие в монотонность учебного дня. Только Грейс ощущала себя неуютно, похоже, боясь, что отец недостойно проявит себя. Голова у нее склонилась так низко, что волосы падали на учебник, но я и сквозь них заметил, сколь покраснело ее лицо.
Окинув класс свирепым взглядом, кипящий от ярости Мэскью двинулся прямиком к учительскому столу.
Мистер Гленни из-за сильной своей близорукости поначалу не понял, кто к нему приближается, когда же с более близкого расстояния разглядел, поднялся приветственно на ноги.
– Добрый день, мистер Мэскью, – произнес он, протягивая ему руку.
Но Мэскью, демонстративно спрятав обе руки свои за спину, выпалил:
– Не протягивайте мне руку, иначе я в нее плюну! Как же для вас характерно, ханжи и слюнтяи, писать сладенькие псалмы в честь негодяев-контрабандистов и запугивать честных людей своими суждениями!
Мистер Гленни сперва не вник, о чем это он, а вникнув, стал очень бледен, но твердым голосом отвечал, что как священник не вправе кривить душой, а потому и с церковной кафедры, и словами на камне всегда будет тверд в порицании несправедливости.
Тут Мэскью, исторгнув потоки гнусной и оскорбительной брани, принялся обвинять мистера Гленни и в сговоре с контрабандистами, и в том, что он сам наживается и жирует на их преступлениях, а под конец, назвав стихи его клеветой, посулил разделаться с ним за поклеп в суде.
А затем он, взяв за руку Грейс, велел ей надеть накидку и шапку и идти вместе с ним.
– Потому что, – принялся объяснять он, – я не желаю, чтобы тебя обучал поющий псалмы лицемер, который посмел назвать твоего отца убийцей.
Говоря, он подходил все ближе к мистеру Гленни, пока не оказался почти вплотную к нему. Контраст они составляли разительный. Низкого роста, снедаемый яростью Мэскью с задранным вверх пунцовым лицом и высокий, сутулый, тощий, бледный и плохо одетый Гленни. Мэскью в левой руке держал корзинку, с которой ходил по утрам на рынок. Покупкой продуктов он занимался исключительно сам, предпочитая приобретать не мясо, а рыбу, потому что она дешевле стоила, да и по поводу той всегда устраивал бешеный торг с продавцами. Он как раз после рынка к нам и явился, и в корзине его лежала очередная добыча.
