– Ага, секачи.
– Так че, они диггеры, что ли?
– По ходу, диггеры…
– Е… Острый какой… – отбросил в сторону секач досмотрщик, одновременно засунув порезанный палец в рот.
– Так откуда ж вы такие будете? – деловито задал вопрос старшой.
– Мы из диггеров.
– Из диггеров? Прикид не тот для диггеров. Секачи – да, а прикид совсем не диггерский. Да и не ходят диггеры так, как вы, открыто. Так что будете вы республиканские диверсанты.
– Какие мы диверсанты, что ты мелешь такое? Отведи к старшему, с ним говорить будем.
– А ты заткни свою пасть, лахудра тупорылая. Я здесь решаю, куда и кому идти. Здесь допрашивать будем. А ну, Сонька, поиграй шарами.
Пацаны не по-доброму засмеялись. Сонька в три шага оказалась возле Пахи и со всей силы ударила ему между ног. Паха скрипнул зубами, но ни звука не подал. Сонька победным взглядом окинула своих соратников, которые ей захлопали и одобрительно зацокали.
– Ну так что, шавка, будешь правду говорить, или Сонька твоим друганам промеж ног яичницы сделает, а? На кой они тебе такие будут?
Вера смотрела на мальчишку и не могла поверить происходящему – то, что он говорил и делал, никак не вязалось с его задорно вздернутым носом и в общем-то милым ребячьим лицом.
– Сонька, повтори. Мадам не поняла.
Сонька уже заносила ногу во второй раз…
– Остановитесь…
– О-о-о, у тети проснулась жалость, тетя хочет что-то рассказать.
– Отведите нас к Батуре.
– К кому-кому?
– К Батуре, командиру вашему. Или скажи ему, что здесь Вера из спецназа, которая когда-то банду лесников в Универмаге уничтожила.
– Что ты лопочешь такое, тетя? Вы еще и из спецназа будете? Я так и думал – асмейцы недобитые, мочить их надо!
Старший со всех сил ударил Веру сапогом в грудь. В том положении, в котором сейчас находилась Вера, этот удар мог сломать ей ребра. И все же ей удалось изогнуться перед приближающимся сапогом так, что лишь каблук болезненным, но скользящим ударом прошел по ее груди. Это озлобило парня, он шагнул ближе, чтобы ударить точнее, но в этот момент доселе молчавший долговязый юноша с длинными волосами произнес:
– Нарванный, я, кажется, ее помню.
– Кого помнишь?
– Бабу эту помню. И то, что она говорит, правда. Когда-то на Партизанскую лесники напали, и нас тогда отряд спецназовцев от них спас, и среди них была баба.
– Эта баба?
– Кажется, эта, я малый тогда был – лица не запомнил.
– Ну, пусть и эта. Так что мне, всех республиканцев, которые когда-то что-то хорошее сделали, сейчас в десны целовать? Разжигай костер, сейчас допрашивать их будем с пристрастием, пока не расскажут всего. Сонька уж вся чешется, так ей над ними поработать хочется, – ты ж знаешь, как она охоча до этого дела.
Все, кроме долговязого, рассмеялись, а садистка Сонька польщенно улыбнулась, как будто ей сделали комплимент.
– Нарванный, старшие говорили, что Батура постоянно вспоминал ту девку, которая в лагерь к лесникам сама пошла и почти всех их одна перебила; даже найти хотел ее. Если это все-таки она, Батуре может не понравиться то, что ты собираешься делать с нею.
Нарванный задумался, потом неприветливо посмотрел на долговязого:
– Ладно, ведем в отряд. Пусть старшие посылают гонца к Батуре, сообщат, что к чему. А он пусть решает. Заодно и тебя проверим, Плинтус.
– Чего меня проверять? Я ж уже проверенный.
– А вдруг ты только для конспирации свою мать горбатую да брата одноногого завалил, чтоб только к нам в отряд попасть? А на самом деле ты – республиканский диверсант и хочешь ночью выпустить этих троих, чтоб нас всех перерезали спящими. Сонька, забери-ка у него арбалет, пусть посидит вместе с диверсантами до прихода Батуры. Если окажется, что ты соврал – тебе кирдык, понял?
Третьи сутки они сидели в клетке. Вчетвером: Вера, Саха, Паха и долговязый Алесь, которого местные называли Плинтусом. В клетке был смонтирован велогенератор, и они по очереди должны были крутить педали, чтобы давать освещение Тракторному. Подача энергии с электростанции прекратилась уже несколько дней назад, поэтому единственным источником электричества на Партизанской были ноги узников в нескольких клетках, расставленных по станции. Саха и Паха не пускали Веру на велосипед, и поэтому педали крутили они втроем с Алесем. Вера для вида воспротивилась решению братьев, но в действительности была этому только рада: ей все чаще хотелось прилечь и отдохнуть, любые движения для нее становились мучением, и кручение упругих педалей только забрало бы у нее и без того тающие на глазах силы.
Сначала Алесь сторонился пришлых, пытаясь доказать тем, кто был по ту сторону решетчатых стен, отсутствие у него с чужаками чего бы то ни было общего. Но долгое время бесцельного сидения взаперти разговорило и его. Родился и вырос он на Партизанской, смутно помнит события, связанные с нашествием лесников, приходом убров. Помнит, как в такой же клетке сидела смешная грязная тетка, которую они, дети Партизанской, драли палками. А потом эту тетку куда-то прогнала девушка-убр, сама переодевшись в одежду лесничихи.
