– Я знаю. Но это не значит, что я не должен говорить. А потом, если получится, дойду до своего родного бункера и расскажу тем, кто там остался, о своей трусости в Великом Бою, попрошу у них прощения. Рано или поздно меня арестуют, и быть может, я попаду на ту каторгу, про которую ты говорила, или на другую каторгу, где есть священник. Исповедаюсь и буду готовиться к смерти…
Вера осмотрела добротную инспекторскую квартиру, освещенную яркой электрической лампой. Это была достаточно большая комната, в которой между не самой узкой кроватью для двоих, придвинутой к одной стене, и столиком с парой стульев – у другой, оставался немалый проход. В дальнем углу на веревках под потолком висела люлька, в которой мирно сопел годовалый ребенок. За столом сидел инспектор, вникая в какие-то бумаги, видимо, связанные с его работой. А на кровати полулежала-полусидела его миловидная жена, тоже инспектор. Конечно, только семья из двух инспекторов могла рассчитывать на такие апартаменты. Женщина что-то шила для ребенка – того, что лежал в люльке, или, может быть, для того, который бойко постукивал в ее животе.
– Татьяна, это я, – просто сказала Вера, наблюдая, как меняется в лице ее бывшая однокашница.
Танюшин муж удивленно уставился на вошедшего следователя. Вера попросила его удалиться. Для порядка он посмотрел на Танюшу, как будто у него был вариант не подчиниться требованию следователя. Но когда Танюша повторила «просьбу» следователя, ее муж облегченно вздохнул, встал и быстро вышел из квартиры, стараясь все-таки сделать это с подобием достоинства и даже изобразив на лице недовольную гримасу.
Вера придвинула стул к самой кровати и села на него, нагнувшись к Танюше, как будто пришла в госпитальную палату проведать свою сестру или подругу.
– Я, несмотря ни на что, вернулась оттуда, куда ты меня послала. И ты должна догадываться, что это означает. После беседы с Вячеславом я поняла, что ты мне соврала; соврала, чтобы заманить туда, где меня легче всего было подловить и убить. Люди врут следователям только в двух случаях: когда уверены, что следователь не узнает правды – а ведь ты знала, что я ее узнаю после общения с Вячеславом; либо когда уверены, что следователь узнает правду, но долго после этого не проживет – и это как раз наш с тобой случай. Чтобы получше понять, кто ты такая, я сходила в Верхнюю Степянку. И в общем-то, многое из того, что ты рассказывала мне когда-то в Университете, оказалось правдой. Даже про тех двух вздыхавших о тебе парнях, один из которых уже умер, а второй обзавелся тремя женами. Даже нападение на поселение с несколькими смертями тоже имело место. Несколькими, потому что до этого поселенцы из-за войны с диггерами стали расселяться по другим поселениям, и на момент нападения там оставалось всего пять человек. И никого из твоих родных среди погибших не было. Да и на поселение напали, как я сейчас знаю, не диггеры… но это уже другая история… Как видишь, я уже многое знаю, а о многом догадываюсь. Но я хочу знать все, поэтому ты мне просто все расскажешь с самого начала.
С момента появления Веры Танюша не проронила ни слова, она откинула голову на подушку, закрыла глаза, из которых текли слезы. Когда она их открыла, она уже не была тем миловидным ребенком, каким привыкли ее видеть Вера и все окружающие.
– Ты меня не казнишь?
– Нет, – искренне сказала Вера, бросив взгляд на живот своей бывшей подруги.
Еще немного помолчав, Таня заговорила, причем ни в ее голосе, ни в манере говорить не было и тени детской наивности.
