— Зачем ты напросилась со мной? — поморщился Зиди. — Заплатить пятьдесят золотых проводнику, которого беспрерывно надо спасать, лечить?.. Что ты сделала с моей ногой?
— Я сшила твои сухожилия, — прошептала Рич. — Одно заменила прядью мышцы из твоей икры. Но ты не воспринимай это как чудо. Немного умения и немного опыта. Никакая магия не способна так быстро заживить рану. Ты провел бы в постели два месяца, но покрывало смерти помогло тебе. Старая песенка оказалась правдивой. Когда сдергиваешь покрывало смерти, прежние болячки и недуги исчезают, потому что все они — часть настоящей смерти, что идет за каждым из нас!
— Почему бы тогда не лечить таким образом больных или раненых? — не понял Зиди, спустившись с пьедестала и с недоверием ощупывая ногу.
— Потому что не всякий выдержит такое лекарство, — беззвучно рассмеялась Рич. — Один из полусотни. Ты жив только потому, что я помогала тебе. Потому что не всякий возьмет в рот лепесток смерти. Скажи, если бы ты видел, как я срезаю подушечку большого пальца с ноги убитой ведьмы, делю ее пополам и кладу один кусочек себе под язык, ты бы последовал моему примеру?
Зиди судорожно сглотнул.
— Кроме всего прочего, за это приходится дорого платить. Мне пришлось платить…
— Чем же? — нахмурился Зиди.
— Собственной жизнью, — усмехнулась Рич. — По годику-полтора за каждый день под покрывалом. За каждый твой день и за каждый мой день.
— Разве ты не могла взять в оплату время моей жизни? — потрясенно выдохнул баль.
— Мне холодно, Зиди, — прошептала Рич. — Там, в мешке, масляная лампа. Мех с вином. Еда… Трудно есть, когда стоит такая вонь, но убрать я ее не могу. Я сейчас вообще ничего не могу. Надо поесть — утром нам идти дальше.
— Почему ты не взяла в оплату время моей жизни? — повторил вопрос Зиди.
— Я не смогла. — Рич посмотрела ему в глаза. — Я попыталась. Ничего не вышло. Твоя жизнь слишком коротка.
— Пора! — Отег встряхнул Тируха и сунул ему в руку жгут вяленой рыбы.
Маг открыл глаза, потянулся, разгоняя холодную ломоту в том боку, который был отвернут от печи, и почувствовал, как уже другой холод, холод смертного ужаса, вновь начал подступать к корням волос. За мутным кривым окном занимался рассвет, глиняный светильник чадил копотью, вместо металлического штыря для шевеления углей у печи лежала обугленная человеческая бедренная кость. Тирух повел плечами, нашарил недовыжатый мех кислого вина, хлебнул и выпустил изо рта тонкую струйку на ладони, чтобы умыться.
За щелястой дверью стоял холод. Аилле уже осветил мертвый город, но растопить лед на лужах и примороженную серую траву не успел. Смотритель, низкорослый горбатый и рукастый сайд, шамкая беззубым ртом, о чем-то рассказывал гогочущим стражникам. Из ворот Суйки одна за другой выкатывались пустые повозки. Сидящие на них старухи сами казались мертвыми.
— Когда мороз — в чем-то лучше, а в чем-то хуже! — радуясь внезапной компании, шепелявил смотритель. — Конечно, зимой и вони такой нет, и нечисть реже в первый круг пробирается, но зато и мертвецы не уходят! Суставы-то замерзают, вот они и копятся. К концу зимы бывает, что в три-четыре ряда вдоль стен сидят! Друг на друге валяются. Зато весной, как Аилле пригреет, по две-три ночи не могут в ворота протиснуться — топчутся, шуршат, утром в кучу сваливаются, а ночью опять начинают. Вот только куда они там деваются в этой Проклятой пади, не спрашивайте меня. Я сам даже в третий круг не забирался, а в падь вообще никто и никогда не ходил.
— А одному ночевать в хибаре этой не страшно? — слышался веселый голос коротышки. — А ну как нечисть в дверь постучит?
— Обстучалась, как же! — довольно кричал смотритель. — Ты стену видишь? Ее ж сайды строили! Граница Суйки на десяток локтей вглубь. Видишь, где трава кончается? Там полоса проведена в камне, выплавлена, словно тавро огромное к земле прижимали! Так вот ни одна еще тварь эту границу не переступила. Того приятеля, что до меня тут командовал, мурр ведь тоже не в хижине достал. Это он сам спьяну пошел ночью посмотреть, как мертвецы в воротах топчутся, а стоял бы вот хоть у стенки, ничего бы ему не было. Оттого и бабки эти у стены без боязни ночуют, и паломники, которые сюда в теплые денечки прибывают. С покойничками прощаются! Близких поминают! А если ночью через стенку посмотреть, то ровно по той линии камень голубым светом бликует.
— Так и бликует? — цыкнул выбитым зубом коротышка.
— А ты, вместо того чтобы вопросы задавать, встал бы ночью, да посмотрел! — оборвал его косой. — А то прижался к костру, голову боялся в сторону Суйки повернуть. Шипел еще мне, мол, если я мертвецов ходячих увижу, сразу же в штаны наделаю, а воды тут нет, постирать негде!
— Зато ты, — раздался обиженный голос, — два меха за ночь высосал! Тоже, видать, не от большой смелости пьяным нажрался. Сколько повозок проверил? А к последней, той, которая в темноте прибыла, вообще не подошел!
— И подходить не надо было! — огрызнулся косой. — Вонью от нее за лигу шибало! Где бы я еще вина взял, чтобы вновь нализаться?
