Только сейчас я сообразила, что в комнате, а точнее, мастерской, есть еще кто-то, помимо нас. И правда, в углу на табурете сидел натурщик художницы – на вид ему было от силы лет двадцать, не больше. Красавчик, каких еще поискать нужно: огромные светло-голубые глаза, обрамленные такими длинными ресницами, которым позавидует любая девушка, правильной формы нос, аккуратные губы, волнистые густые волосы пепельного оттенка. Да и фигура не подкачала – стройный, высокого роста, с сильными руками (видать, львиную долю времени проводит в тренажерном зале!), ни намека на выпирающий живот. Полотенце вокруг талии было белого цвета, но я не сомневалась, что когда Настя доберется до него на своем холсте, то вряд ли станет пользоваться белилами.
– Никита – мой натурщик, – пояснила молодая художница. – Решила написать портрет в полный рост, давно такая задумка была. И вот наконец-то собралась!
– Да, идея грандиозная, – согласилась я. – Гм… Какое у вас… то есть тебя, необычное… виденье!
– А, ты про кожу! – кивнула Настя. – Это – не реализм, как ты сразу можешь понять. Вообще ненавижу реалистичные портреты, они такие скучные и банальные! Я в своих картинах выражаю внутренний мир человека, то, каким я его вижу. Думаю, мои работы можно справедливо назвать уникальными, с фотографии-то все могут срисовать! Я поэтому пишу только с натуры, ведь как по фото узнаешь душу человека?
– Да, душа у него, – я кивнула на портрет, – надо сказать, весьма яркая…
– Я очень хорошо знаю Никиту, – широкая улыбка Насти теперь была обращена к ее красавцу натурщику с душой наподобие радуги. – Поэтому и могу писать его, тебя, например, я бы не взялась, так как мы едва знакомы. Но если вздумаешь заказать свой портрет – тогда пообщаемся поближе!
Ну уж нет, не нужно мне изображение моей души. Даже не знаю, какую бы цветовую гамму Настя подобрала для меня – скорее всего, болотно-зеленую или серо-коричневую, я, к счастью, к богемной тусовке не имею никакого отношения…
– Нет-нет, пока не надо! – поспешила отказаться я. – Предложение, конечно, заманчивое, но я пока воздержусь. Я с вами… тобой, по другому поводу поговорить хотела… – Я постоянно забывала, что Настя привыкла к фамильярному общению, наверно, даже этим подчеркивала свою уникальность как художника. Я же ко всем людям всегда обращалась согласно этикету, и сейчас мне то и дело приходилось исправляться.
– А, я-то подумала, мне Роман клиентку подослал! – призналась Настя. – У нас с ним разная манера живописи, так, как я пишу, он не умеет… Ой, я же даже не предложила тебе присесть!
Молодая женщина засуетилась, принесла заляпанную краской табуретку и поставила рядом со своим мольбертом. На вид стул казался совсем ненадежным – я опасалась, что если сяду, то он развалится подо мной. К тому же не хотелось пачкать джинсы – вполне возможно, кое-где краска была свежей и невысохшей, а насколько я знаю, масло отстирывается с трудом.
– Прости, что такая некрасивая табуретка, – заметив мои колебания, принялась извиняться Настя. – Гостей не ждала, а Никита привык к творческой обстановке…
– Да ладно, не беспокойся, – мне пришлось осторожно усесться на табурет, надеясь, что джинсы не испорчу.
– Никита сейчас чайник с кухни принесет, можем чай с печеньями попить! – изобразила Настя радушную хлебосольную хозяйку. – Что-то и правда есть захотелось, я, когда работаю, все время забываю и об обеде, и об ужине. Иногда даже Никиту прошу, чтоб напоминал мне поесть, а то если до вечера пишу, все магазины поблизости закрыты оказываются… В мастерской холодильника нет, поэтому беру с собой только то, что не портится. Вчера конфеты шоколадные были, только мы их утром доели…
Да, художники, подумала я. Вечно голодающий народ, у кого денег на еду нет, а кто про нее вообще забывает.
– Ну, Ван Гог, к примеру, вообще иногда на хлебе жил, – вспомнила Настя, доставая пакет с какими-то круглыми хлебобулочными изделиями. – Зато, когда в больницу его поместили, он разбавитель пил и краску ел, чтоб покончить жизнь самоубийством. Вообще в некоторых книгах пишут, якобы у него с мозгами были нелады, вот он и перепутал тюбик с краской с едой, но на самом деле он просто хотел помереть, чтоб в психушке не лежать. Кадмий желтый – он же ядовитый, а разбавитель, так вообще адова смесь, если выпьешь, желудок разом сожжешь.
– И как, удалось ему? – поинтересовалась я. О Ван Гоге ничего не читала, знаю только эпизоды его жизни из рассказов Светланы и Романа Александровича. Видимо, товарища Винсента все творческие люди любят – кого ни послушай, только о нем и говорят. А может, просто о нем много писали, неоднозначная личность была…
– Нет, врачи помешали, – покачала головой Настя. – Его лечили, долго очень. Пока Винсент в больнице находился, ну, когда уже лучше ему стало, то начал писать портреты врачей. Ему, правда, не все соглашались позировать. Одного молодого доктора изобразил, а тому не понравилось. Картину на чердак забросили, зато потом, после смерти гения, она стала всемирно известной.
