– И все-таки – повезло! – ликовала Лариса.
– Ой, – вдруг у самого перехода к дому остановилась Ирина и глаза ее растерянно и удивленно округлились, брови полезли вверх.
– Что с тобой? – испугалась Лара. – Забыла чего?
– Ой, у меня эти дела начались… на неделю раньше!..
До получения заказанной литературы оставалось около часа. Валентин поднялся на верхний ярус читального зала центральной медицинской библиотеки. Здесь всегда было меньше народу, больше свежего воздуха и естественного света, проникающего через воронки-иллюминаторы в потолке. Ковёр гасил шаги. Читатели общались шёпотом и тихими голосами. Удобное мягкое кресло поманило к себе, он плюхнулся в его уютную люльку и принялся созерцать нашлёпнутое на ребро стеклобетонной многоэтажки за окном, напротив библиотеки бетонное образование в два этажа, изобрающее ленту Мёбиуса (видимо, здание было каким-то техническим институтом), но более похожее на гигантское ухо, призванное ловить любой антисоветский шёпот. Откинув голову, прикрыл глаза.
Мысли привычно реяли в привычном русле. Неужто война?.. – пожалуй, геронтократы из политбюро устроят апокалипсис… ядерная войну… А может пронесет?… Черт с ней, политикой, тем более, что один он ничего изменить не может, политика приходит и уходит, а наука остается: лампочка Яблочкова светит и при капитализме, и при социализме, облегчая жизнь людям, и жить хотят люди тоже, пусть и при социализме!.. Но медицина пока вовсе и не наука, огромные горы разрозненных фактов, наблюдений, практических навыков. Наукой ее сделает лишь молекулярная биология, которая позволит создать цельную, поддающуюся математическому расчету модель организма, как это есть в кораблестроении, авиации к примеру. И главное на этом пути – исследование и расшифровка ДНК! И наукой ее сделает он!
А ведь прав был тот сапожник!.. Когда это было? Кажется, сотни лет назад, а учитывая, что в двадцатом веке за десяток лет происходит не меньше событий, чем за сто лет раньше, то вообще в средних веках можно сказать – после революции, при каком-то нэпе, подобии капитализма, в двадцатые годы… Шел по базару украинского города свежеиспеченный студент первого, недавно еще петербургского, а теперь ленинградского медицинского института. Чего только на этих базарах не продавалось: дары полей и садов, бесчисленное барахло распотрошенной эпохи и даже девичья невинность – за пять копеек. Куплетисты наяривали на скрипочках, потешая толпу песенками: «Нынче были времена, а теперь моменты, даже кошка у кота просит алименты!»… Шел студент, и вдруг у него что-то с кожаной дешевой сандалией приключилось, какая-то лямка оборвалась. А тут целый ряд холодных сапожников. Почему холодными их прозвали? – А Бог его знает, теперь уж, наверное, не объяснит никто. Подошел студент к сапожнику, и стал тот сапожник починять ему обувь. Гвозди привычно во рту держит, но беседовать с очередным клиентом ему это ничуть не мешает. Хохол типичный – белая украинская рубаха с узором вокруг шеи и нагруди, вислые светлые усы…
– Откуда будешь?
– Из Ленинграда.
– И что там, в этом Ленинграде?
– Учусь вот, на доктора, – с гордостью.
Хохол некоторое время молчал, подшивая лямку, и вдруг как скажет:
– Э-Э, да что она медицина!.. Вот пока живое вещество создать не смогут, лечить толком не научатся!..
Молодой человек, целый год слушавший старых петербургских профессоров, уходил с базара задумчивый. Был этот молодой человек дедом Валентина по отцу, профессором хирургии.
Несколько раз дед Петр Егорович наведывался к ним из Москвы в гости. Они сидели с отцом и выпивали. Мать его не любила. Похож он был на старого коршуна и славился чудовищно неуживчивым характером. У него было пять или шесть жен: две до войны, одна военно-полевая и две после. Дед обычно пил чай, с удовольствием вспоминал уцелевшую после революции старую петербургскую профессуру. Находил, что это будет полезным для мальчика, который ерзал на стуле напротив и только и мечтал, как бы его побыстрее отпустили к любимым игрушечным солдатикам.
И вот однажды Петр Егорович и рассказал этот случай, так запавший в память мальчика. Теперь от грандиозности идеи у Валентина приятно захватывало дух. Ещё ранее он прочитал слова Гераклита Эфесского» Только тогда можно понять сущность вещей, когда знаешь их происхождение и развитие»…
Как странно бывает: никогда не знаешь, как наше слово отзовется!
