Когда мы вернулись домой, в дверях нас обдало горячим запахом печеного теста и сладостью давленой вишни. На кухонном столе стояла желтая миска с кроваво-темными косточками. Бабушка была в трусах и лифчике; складки весело свисали, как у бегемота в зоопарке.
– Харлампиевна, пожалуйста, накиньте что-нибудь! И надо нам поговорить. А ты ступай отсюда. – Это мне.
В животе образовалась пустота, все во мне ухнуло вниз, коленки затряслись. Соврать-то я соврал, а что дальше будет, не подумал… Из-за плотно прикрытой двери доносилось: я же денег даю… какие такие раки… Нинка, ты чего несешь…
Меня нашли среди недозрелой жердели – так мы на юге называли абрикос. Здесь был мой командный пункт: доска на скрещении чешуйчатых веток, подушка, набитая ватой, и косая крыша, прикрывающая от дождя, из черного толя, вонючего, как жженая смола.
– Слезай, – сказала бабуля.
Сверху мне она казалась сплющенной. Был виден нос картошкой, два серых глаза навыкате, под ними тут же начиналась грудь, из-под груди выползал живот. Деда был длинный и плоский. Я смотрел ему в ноздри и думал, как же он так дышит сквозь густые белые волосы в носу.
– Не слезу.
– Слезай. Пироги испеклись.
Мама Нина не приезжала ко мне три недели подряд.»
«Я был по молодости влюбчив и рассеян. Попадался, путался и врал. Давал себе торжественные клятвы, что никогда и ни за что. И снова, снова…
На первом курсе я затеял два романа. Переплел их внахлест.
Одна, назову ее Оля, училась в параллельной группе. Сам я, мягко говоря, не великан, сто шестьдесят пять сэмэ. С половиной. В пупки мне дышать надоело. Однажды занимаю очередь в столовой, и шкурой ощущаю: что-то здесь не так. Через несколько секунд доходит: я смотрю на девичий затылок – сверху вниз. Снизу вверх ты видишь завитки, гладкое, чуть сальное стяжение вокруг бархатистой захватки, выбиваются отдельные, не подчинившиеся волосы. А сверху – под тобой – уютный, ненадежный венчик головы, хочется погладить, защитить. Маленькая Оля повернулась, чтобы спросить, может ли она отойти. На минутку. Подняла глаза и поглядела – беззащитно, как зверок из норки.
Папа ее был прикормленный технический ученый. За ним присылали серую «Волгу» с белыми шторками; он плюхался на заднее сиденье – подчеркнуто солидно, грузно; на твердый воротник сорочки спускались гладкие брыли и холеный второй подбородок. А мама была обихоженной дамочкой, про которых говорят, что малая собачка до старости щенок. Легкая ровная смуглость, мягкая ровная кожа, доверчивые холодноватые глаза… Светлана Алексевна носила дома джинсовые комбинезоны, дефицитные, с широкими лямками, на спине крест-накрест; точь-в-точь такой комбинезончик был у Оли. Они вставали рядом, запускали руки в широкие карманы, улыбались одинаково, как сестры, и дружно взглядывали вверх, зная, что мужчинам это нравится, а когда мужчины млеют, то их можно брать без боя.
Я приходил к ним в гости на Садовую. Ровно пятнадцать минут, по часам, со мной общалась мама. Она ласково держала дистанцию и незаметно выправляла мой ужасный выговор; между прочим, раз от раза я говорил все правильней и северней. Затем положено было выпить чаю с пирожным картошка, шестьдесят копеек штука, сверху пудра, и свежим кремовым эклером; через полчаса мы оставались в Олиной комнате одни, ставили пластинку «Скорпионс» и взасос целовались. До без четверти десять. После чего отбой и по домам.
Но была еще Настя большая. Гренадерского роста, с ухватками казачьей командирши. Она была старше меня на три года, училась в кулинарном, в глубине дворов на Маяковского, пахла недопропеченым, сдобным тестом. Познакомились мы странным образом, в пивной под кодовым названием «Сайгон». Я рылся в кошельке, никак не мог найти двадцарик для пивного автомата; вдруг слышу низкий голос, родной приморский говор: шо, гном, не наскребешь, помочь? Хотел обидеться, взглянул и замер: чудеса! Надо мной возвышается здоровая, красивая деваха, от которой так и пышет жизнью. Голубые ясные глаза на пол лица, смоляные волосы, расчесанные гладко, на пробор. И не усмехается с иронией, как делают истфаковские девочки, а по-настоящему смеется, потому что весело, и все тут.
Что она во мне нашла? Не знаю. Не исключаю, что сначала полюбила во мне источник собственной улыбки, а потом уже и прилепилась. По-настоящему, привязчиво, по-женски. Когда нам доставался ключ от чьей-нибудь квартиры, Настя первым делом шла на кухню, настойчиво готовила, теряя драгоценные минуты, кормила до последней ложки и только после этого вдруг начинала таять, приглушенно звала:
– Гном, ну иди ко мне подмышку.
И я покорно шел.
