$
♥
«Сегодня почему-то вспомнилась история про одного знакомого, который, будучи в 80-е студентом северного университета, завел роман с замужней девушкой. Нехорошо, конечно, но так уж вышло.
Однажды обманутый муж пришел объясняться. Дверь открыла старорежимная бабушка нашего вертопраха. Сухая, опрятная, строгая. Оглядела незваного гостя, спросила:
– А вы, собственно, кто, молодой человек?
Молодой человек растерялся, сказал: я студент.
– Это хо-ро-шо, – одобрила бабушка. Но тут же добавила: – А вы что же, ком-со-мо-лец?
– Да, – изумленно признался обманутый муж.
– Наверное, и ком-му-нистом станете?
Тот возьми и брякни:
– Не знаю, наверное, да.
– Ну, в таком случае, – твердо заключила бабушка, – ступайте отсюда и больше никогда мне на глаза не показывайтесь.
И захлопнула дверь.»
♠
$
«Нижняя полка столярки была забита старыми журналами. Они отсырели, от них шел перегнивший запах. По пути в нужник я забегал в столярку, наугад выхватывал журнальчик. Сортир был утепленный, со всех сторон обложенный поленьями для душа; даже зимой можно было выдержать минут пятнадцать. А летом сиди, пока не прогонят. Сумеречно, тихо. Жирно зудит навозная муха, мерцает паутина, сквозь щели тянется горячий свет.
В туалете я узнал про Велесову книгу, инопланетян и кровавые тайны индейцев племени майя (из журнала «Техника – молодежи»). Научился хорошо решать кроссворды (спасибо тебе, «Огонек»!). А в «Науке и жизни» прочитал статью, которая перевернула всю мою последующую жизнь. Про химические штуки, которые используют поддельщики картин. Старят картон марганцовкой, желтят бумагу, соскребают дешевую живопись, рисуют на старом холсте в стиле известных художников. А краски трут из порошков, произведенных двести лет назад… Еще одна статья рассказывала о приключениях известного поддельщика. Он должен был бежать из края в край, полиция не могла доказать его вину, он запутывал сотрудников музеев. Я проникся полным сочувствием к жулику, мысленно подставил себя на его место, сердце колотилось, щеки горели, ноги затекли, одежда пропахла гальюном.
В дверь очень строго постучали; я поспешил домой, применить на практике полученные знания.
Холста у нас не было. Но имелись картон и бумага. Огромные продавленные тюбики с остатками высохшей краски валялись в мастерской. Я начал делать заготовки.
Грузинский чай заваривался плохо и не хотел густеть. Но каких-то пятнадцать минут на медленном огне в железном заварочном чайничке, с добавлением махорки – и вышло отличное месиво. Серая дешевая бумага полностью впитала жижу, разбухла и стала осклизлой; к ней прилипли соринки из чая и ошметки дедушкиного табака. Подсыхая над конфоркой, бумага покоробилась, покрылась старческими пятнами. Соринки и табак сгорели, оставив маленькие дырочки. Для пущей убедительности я поджог еще и краешек листа, но сразу его загасил.
Тюбики пришлось распарывать тяжелым дедушкиным резаком, обмотанным голубой изолентой. Ошметки краски я толок в тяжелой ступке; долго смешивал с олифой; получилось, честно говоря, не очень. Как перестоявшая горчица, в которой вязкая основа отсеклась от масла. Я мазнул картон; по контуру мазка поползло пятно из пахучего жира. Подделка мировых шедевров отменилась. Пришлось заняться историческими документами. Но что писать? И как? Раньше были другие буквы?
Библиотека закрывалась в шесть; у меня остался ровно час.
Отмахнувшись от расспросов про бабулю, я невежливо нырнул вглубь стеллажей. Шкаф, который я искал, сам напоминал музейный экспонат: корешки нетронутые, на срезах слой библиотечной пыли. Толстенные тома ученых монографий… на нижней полке – безразмерные книжищи в очень простых переплетах: желтоватый картон, и по нему внахлест клееный корешок. Полное собрание русских летописей. Как их занесло в наш город? неизвестно. Я их давно заметил; только не знал, что они пригодятся.
Надо было видеть тетю Клаву Неуклюеву, сидевшую на выдаче, когда над ее огромной халой в капроновой сетке, зависла книжная громадина, размером с могильную плиту, не меньше метра в длину и сантиметров восемьдесят в ширину. Ошарашенная тетя Клава покачала головой и долго-долго сидела молча.
Когда я вернулся, уже начинало смеркаться. Надо было спешить: при электрическом свете краски меняют оттенки.
Украсив алыми завитушками первую букву, я стал срисовывать все остальное, темно-коричневой гуашью, ровно, четко, по линейке.
