Музей суицида полностью

И время действительно словно остановилось, когда из недр этой колоссальной группы, направляющейся к кладбищу с развернутыми флагами – флагами социалистов, коммунистов, МИРа, – голос, хриплый, мужской и сильный, и печальный, и почему-то знакомый, проорал слова: «Компаньеро Сальвадор Альенде!» – и из разных скоплений идущих раздался единодушный ответ, словно перед алтарем: «Он здесь!» А потом этот хриплый, ярящийся, пронизывающий первый голос, срывающийся от сожалений, но при этом еще более мощный, повторил: «Компаньеро Сальвадор Альенде!» – и передо мной встало лицо: Абель, неужели это мой друг Абель Балмаседа? Никто не знал, жив он или умер, и я попытался найти того мужчину, который выкрикнул эти слова, но толпа обтекала меня, словно я был островом, которого никто не хотел касаться, и на этот раз еще больше голосов присоединились к этому «Он здесь!», а потом снова тот одинокий резкий голос… Неужели это Абель? Нет, это оказался крупный смуглый мужчина с великанскими ручищами, которые он подносил ко рту, словно рупор. Порыв моей фантазии обманул меня, заставив привязаться к кому-то – кому угодно, – чтобы победить мое одиночество с помощью такого якоря, как Абель. Нет, это не он кричал Ahora, заявляя, что сейчас, прямо сейчас Альенде – наш президент, в этом «сейчас», которого его лишила смерть и предательство генералов, и море голосов отозвалось: Y siempre, и навсегда, потому что «сейчас» уже было мало, нашего умершего президента навечно и навсегда, и я прокричал Y siempre со всеми, окунаясь в утешение, что я – еще один активист, как двадцать лет назад, когда Альенде действительно был здесь и сейчас, во всем великолепии вечного мгновения, которое некоторым особо везучим людям удается разделить друг с другом на пути к забвению, – того мгновения, когда siempre – это не просто желание, а нечто столь же ощутимое, как те глотки, которые в этом ином и безрадостном сегодня дают Чичо прибежище. Перемирие, момент сопричастности, которые мне хотелось бы распространить, словно дорогу к миру, назад, в прошлое, и вперед, в будущее: para siempre и навеки, аминь, побеждая удаленность.

Удаленность, которая вернулась, как только стихли последние отголоски. Эта удаленность, как я вдруг понял, возникла в тот день, когда я вошел в посольство, – все эти товарищи такого решения не принимали. И правда: ни один из них не вписался бы в мой детективный роман – скорее всего, большинство из них даже не знали о существовании подобного выхода, или если и знали, то сомневались, что он будет открыт для таких, как они. Или я смотрю на них свысока и считаю причиной незнание, тогда как решение не искать убежища могло порождаться элементарным упрямством, как у Абеля: оставаться здесь и выстоять, не позволить Пиночету определять ту последнюю кроху свободы, которая у него – у них всех – сохранилась, право выбирать, бежать им или остаться.

Но какими бы ни были мотивы, бесспорно одно: альендисты из народа, фабричные рабочие, шахтеры, крестьяне, сельские жители – не отправились в те безопасные убежища, где такие, как я, те многочисленные чилийцы, что присутствовали на похоронах в качестве почетных гостей, ожидали разрешения покинуть страну, из которой подавляющее большинство населения не тронулось с места. И вот они здесь, через семнадцать лет после смерти Альенде: они были рядом с ним все это время, и они с ним сейчас.

И внезапно я очутился один: все мои временные товарищи, вырванные из прошлого, удалились к гробу своего вождя-мученика – о, они все до одного поклянутся, что его убили, – а я остался один печально горевать об Альенде без утешительных утверждений толпы, что он по-прежнему с нами. Я остался один идти дальше по широкому проспекту, усеянному красными гвоздиками, выискивая новые доказательства яростной неизменности прошлого.

Вот женщина, словно вставшая с одра болезни, бледная от какого-то неопределимого недуга, который, однако, не помешал ей прийти на это сборище. У меня было чувство, что она восстала бы из мертвых, лишь бы не пропустить этот день. А вот там потерял сознание кто-то завернувшийся в огромный флаг Чили: ему оказывают помощь на тротуаре. И еще рабочие с самодельными лозунгами на кусках старого картона, маленькие дети на плечах отцов, пытающихся сдержать слезы, девчонки-подростки с распущенными черными волосами и сверкающими черными глазами. И никаких камер, потому что, похоже, никому не нужны были какие-то памятки об этом событии кроме тех, которые останутся у них в душе. Даже те женщины, которые покрасились ради такого дня в блондинистый цвет и надели выходные наряды, махали белыми платочками и чинно скандировали: Se siente, se siente, Allende está presente! Почувствуйте, Альенде здесь.