– Альенде себя не убивал.
Я выпалил вывод моего долгого расследования импульсивно, удивив самого себя… И это продолжает удивлять и тревожить меня и сейчас, тридцать лет спустя, когда я пытаюсь поведать эту историю, однако тогда эти слова прозвучали спокойно, продуманно, уверенно – и именно так я сейчас это вспоминаю. Ни следа импровизации, никакого намека на то, что всего за несколько часов до этого, как я и сказал Анхелике, я намеревался сообщить как раз обратное и не отступаться.
Это противоречие должно было бы наполнить меня мучительной болью. Ничуть: как только я озвучил заключение, к которому шел так долго, то почувствовал огромное облегчение – уверенность в том, что поступаю правильно.
Орта разжал руки, отступил на шаг.
Он посмотрел на меня сквозь слезы, заглянул глубоко в душу, как делал часто, – пронзил меня своими яростно-яркими глазами. Поймет ли он, что я сказал ему не всю правду? Или он так жаждет концовки, что мой разум останется непроницаемым?
– Он сражался до конца? – переспросил Орта.
– Да конца, не сдался. Взвесив все факторы, все свидетельства, я твердо убежден, что версия Адриана Балмаседы ближе всего к истине. Я разговаривал с ним два дня тому назад. Адриан находился там, в том помещении, когда в Альенде попали пули – и я полностью ему доверяю. Его вариант снимает все – или почти все – противоречия и нестыковки, которые мы отмечали. И объясняет, как военные скрыли убийство.
– А Кихон?
– Кихон – порядочный человек, он убежден в том, что говорит правду, но в его истории слишком много пробелов, слишком много нестыковок.
– Вы уверены?
– Я напишу полный отчет, Джозеф, со всеми подробностями, сразу по возвращении в Чили, но не сомневайтесь в том, что я сказал. Альенде не сдался.
Орта продолжал смотреть на меня – пытливо, пристально, – постепенно овладевая собой. Слезы прекратились, и в его глазах появился слабый свет, словно от очень-очень далекой звезды. Я надеялся, что это рассвет, а не меркнущий свет навсегда заходящего солнца.
Я постарался развить свой успех.
– Пример для всего человечества. Для меня, для вас, для… Меня тревожит только то, что эта информация усложнит структуру музея, размоет финальную идею о необходимости избежать коллективного самоубийства. Потому что, когда вы предсказывали, что я вскоре осознаю угрозу всему нашему виду… да, недавний случай в Чили убедил меня в том, что мы действительно идем по пути, ведущему к гибели. И что нам надо предпринять решительные меры, пока не стало слишком поздно.
– Да, нечто решительное, – согласился Орта, – но, наверное, не музей. Наверное, не мне проповедовать Евангелие другим, делая вид, будто я их превосхожу. За высокомерие рано или поздно приходится платить. Но хватит об этом. Я прошу прощения.
– Не за что.
– О, есть за что. Потому что мне надо было первым делом вас поблагодарить.
К нему уже вернулась самая привлекательная его черта, какая-то детскость. Он почти выпевал слова благодарности за то, что я оказался таким хорошим другом, таким великолепным следователем.
– Я был прав, я был прав! – Его настроение повышалось, он словно торжествовал, снова был доволен собой. – Видите: я не ошибся, поручив вам эту задачу. И вы меня не подвели. – Тут пробили стоявшие в гостиной напольные часы. – О боже, уже два часа ночи! Вы же страшно устали! Время позднее и… Пилар ждет меня наверху и наверняка волнуется, а я… А вам завтра улетать в Сантьяго. Так что одна последняя… ну, может, не последняя, но сейчас больше ничего в голову не приходит… еще одна просьба. Мне было бы грустно, если бы это стало последним вашим впечатлением об этом вашем друге перед… А мой отец и Пилар отругают меня, если я отправлю вас в ночь так бесцеремонно. До Лондона далеко, и пока еще приедет такси… Вызвать его несложно, но вы окажете нам любезность, если останетесь на ночь. Есть гостевая комната, и было бы значимым, если бы мы в последний раз вместе утром позавтракали.
– У меня все вещи в отеле. Не знаю…
– О, можете взять мою пижаму. Думаю, она вам будет впору. Можете даже потом оставить ее себе. Я был бы рад, если… знаете, я надевал пижамы Иэна, они перешли ко мне после его ареста, я их забрал в Амстердам, когда уезжал. Мои родители сказали, что это хорошо, что, когда он вернется (а они не теряли надежды), они все равно будут ему малы. А у меня было чувство, что я по-прежнему с ним связан.
