Всё сходилось в одну верную точку. Лев Алабин, известный искусствовед, автор статей по искусству и один из организаторов нынешней экспозиции, находился здесь, перемещаясь по малому кругу от первого до шестого зала и общаясь со всеми подряд. И она уже знала: этот симпатичный человек был именно тем, кого никак нельзя теперь упустить по причине, не позволившей ей выспаться этой ночью и продолжавшей теребить голову под одеялом и над ним. И это же означало одно: действовать следует энергично, если не отчаянно, наплевав на приличия и позабыв про праздник вернисажа. Она не могла не подойти, не оторвать его на короткую минуту, потому что он был шанс. Он один.
Она поднялась со стула и похромала в середину праздника, сквозь бодро гуляющее общество, через камеры, навстречу снующим официантам, разносящим напитки и фуршетные тарталетки. Достигнув объекта, она как бы ненароком, едва коснувшись, задела рукой полу его курточки. Этого, однако, хватило, чтобы выловить нужное, оказавшееся к тому же в чётком и устойчивом фокусе. Все оставшиеся за кадром темницкие, всесвятские и кобзики с качалкиными для дела не годились. То было пустое всё и даже вредное, так ей теперь казалось. Равно как виделось и то, что единственно годным судьей в её странном деле мог быть лишь этот загадочный Лев Арсеньевич, и больше никто. А ещё, чисто для полноты картины, был он бездетным и неженатым.
Она выбрала подходящий момент, когда один явно болтливый от него отдалился, а пара, что вот-вот намеревалась охватить доцента вниманием, лишь только стронулась с места — идти на сближение. Искусствовед Алабин, с фужером в одной руке и тарталеткой в другой, пребывал в кратковременном одиночестве. Этим нельзя было не воспользоваться, и потому она, решившись, приблизилась. Осторожно, но не настолько, чтобы не обратил на неё внимания. Тронула за рукав:
— Простите ради бога, вы не уделите мне пару минут, Лев Арсеньевич?
Он обернулся, глянул на Ивáнову, приветливо улыбнулся, ещё не вполне понимая, узнаёт или нет.
— Мы знакомы?
— Нам бы отойти, — смущённо пробормотала Ева Александровна и добавила, как бы заранее извиняясь: — Нет, не знакомы. Но очень нужно, поверьте.
— Чтобы познакомиться? — Улыбка с его лица ещё не успела сойти.
— Поговорить… — неуверенно пробормотала она без малейшей встречной улыбки, — очень вас прошу. По важному делу.
— Что ж… — пожал он плечами, — по важному так по важному. — И вопросительно осмотрелся: — Куда прикажете?
— Туда, — слабо кивнула она, указывая глазами на тупик первого зала, откуда, по обыкновению, не выносили примостившуюся в углу скамеечку с бархатным верхом.
Там и сейчас была периферия праздника, и в этом чуть отдалённом от основного шума месте, казалось ей, им можно будет более-менее поговорить.
Там и правда оказалось пустовато. Приглашённый народ в основном гулял в промежутке между третьим и пятым залом. В том же пространстве размещены были софиты и оборудована импровизированная мини-трибуна.
Они сели. Он посмотрел на неё, ожидая слов. Мимоходом глянул на часы, как бы призывая к краткости. Впрочем, успел отметить для себя, что, несмотря на палку, лицо-то хорошее: слегка разнесённые скулы, как он любил, тонкий нос, ясные глаза, робкий взгляд. «Жаль, что хромая, — успел лишь подумать, — а то бы…» Но не додумал, потому что она, не тратя времени на прелюдию, с разгона сообщила нечто, что привело Алабина в полное замешательство.
— Здесь есть подлоги, Лев Арсеньевич, — сказала она, — и на некоторые из них я могу вам указать прямо сейчас. Я смотрителем здесь, в третьем зале.
— В каком смысле? — не понял он. — Что за подлоги?
— Не знаю, как лучше объяснить, — после короткой паузы пробормотала она, — но я уверена, что как минимум Вермеер — не Вермеер. И Тинторетто — тоже не он. Можете сами убедиться.
— Это вы шутите так? — не нащупывая пока даже малой тревоги, ухмыльнулся Алабин. — Вас как зовут, кстати?
— Ева, — коротко ответила она, — Ева Ивáнова.
— О как! — хмыкнул Лев Арсеньевич. — Даже не Иванóва.
— Вам нужно помириться с вашим папой, — внезапно проговорила она и посмотрела ему в глаза, ожидая реакции. Так было короче, чтобы достучаться. — Он страдает много лет. И ждёт, когда вы придёте к нему сказать, что вы его любите и всегда любили. Но так, чтобы он словам этим поверил.
Это был уже не Вермеер. И не Тинторетто. Это было нечто посерьёзней. На секунду Алабин замер. Затем развернулся вполкорпуса, дико посмотрел на неё и, чуть запинаясь, выговорил:
— Вы… вы кто… п-простите? Вы… откуда… в курсе моих личных дел?… И вообще… Как вы… я хочу сказать, откуда вы… — И умолк, глядя на неё.
Взгляд у него был растерянный и немало удивлённый.
