— Давайте так, — помолчав, раздумчиво произнёс Алабин, — будем считать, что я вас услышал, но мне хотелось бы ещё подумать. Больно уж всё это звучит невероятно. — И предложил, подбивая итог этой более чем странной беседе: — Быть может, завтра, например, посидим где-нибудь, потолкуем уже предметней, если не возражаете. Вы как?
— Я освобожусь в семь, — кивнула она. — Буду ждать вас у лип перед служебным входом. — И неожиданно спросила: — Вы танцуете самбу?
— Что? — не понял он. — Какую самбу?
— А румбу, ча-ча-ча?
— В каком смысле? — снова не понял он. — Вы о чём, собственно?
— Это я так… — смутилась Ева, — не обращайте внимания, просто на язык упало.
Пока ехал к себе на Кривоарбатский, он непрерывно думал о загадочной ведьме из третьего зала. Верней, о её убийственных словах. О той тайной части озвученных ею сведений, что напрямую касались его работы о Малевиче и Татлине. Кроме него, в курсе того, о чём она поведала, был разве что Алабян. Лёва под номером вторым. И больше никто. Ни одна душа и ни единое тело. Это был даже не сюрприз. Это был прорыв в новое отвратительное пространство, вход в которое запрещён был всякому, помимо двух Львов, доброго и поганого, да и то не одновременно. «Ну допустим, — думал он, — хромая могла вызнать про отца, про Парашу, это несложно. Пускай даже про французский напольный „модерн“. И даже что без гирь, тоже допускаю, — выяснила как-то. Смерть Парашина прозвучала убедительно, слов нет, но пока всё же непроверяемо, и это так. Но откуда — про Малевича? Ведь никто не мог знать, что у меня в голове было и есть? Да я и сам иногда точно не могу сформулировать для себя же: от чего шёл, куда иду, зачем, во имя чего! А эта курица хромоногая сказала так, что до сих пор дрожь в коленках не унимается, чёрт бы её побрал, калеку перехожую…»
Он поднялся в квартиру и первым делом налил на два пальца. Того самого, с острова Айла. Одним махом приняв первую, тут же повторил. И лишь когда славная смесь копчёного торфа с дымом от тлеющих осенних листьев, плавно смягчив кишки, ласково отдалась в голову, Лев Арсеньевич немного успокоился. «Но почему именно „мириться“, она сказала? — Мысль эта между тем не отпускала. — Мы и не ссорились с ним. Что за дела такие, чёрт её возьми…»
Это была неправда, которую, конечно же, знал отец и в курсе которой была теперь ещё и эта смотрительница Ева Ивáнова. Это же отлично понимали, если только не лицемерить, оба Льва. Однако последняя мысль вновь вернула его к Вермееру. Ну и к Тинторетто, само собой, раз такое дело. Получалась какая-то хренотень, причём полная. Он же сам там был, в «могиле» бабкиной, недели три тому назад. Темницкий всё ему предоставил, честь по чести, работай, Лёва, пиши, без проблем. Он же все их самолично перебрал, каждую отсмотрел, в руках подержал. И — ничего. Нигде не ёкнуло, не дёрнулось недоверием, ничто не подсказало даже о самом малом несоответствии образа и факта. «Ладно… — подумал он, — утро вечера… завтра повидаемся с этой самой… может, чего и проясним…»
Ева же, несколько взволнованная встречей с Алабиным, в этот день вернулась домой скорей в приподнятом настроении, нежели разочарованная тем, какой между ними вышел разговор. Собственно, другого и не ждала, рада была уже тому, что не послал или как минимум не отшутился. Как и не отшарахнулся от чокнутой хромоноги на резиновом ходу. Что ж, пока её предчувствие работало, не давая сбоя, и это обнадёживало. А ещё хотелось прийти на завтрашнюю встречу с окончательно угаданными картами. Для этого нужно было обойти экспозицию целиком и разузнать буквально всё про каждую работу. По всем без исключения залам.
Утром она явилась заметно раньше привычного часа. До прихода Качалкиной нужно было успеть совершить хотя бы часть задуманного ею рейда: суетная соседка по залу наверняка не преминула бы поинтересоваться причинами столь странного поведения подруги. Качалкина в этом деле уж точно была ни при чём, и потому Еве просто следовало предельно отстранить её от себя на весь период исследования. Однако до начала смены выдурить получилось минут двадцать, не больше. Не было ключа от раздевалки, вахта же ничего не хотела об этом знать. Так или иначе, но успела обойти лишь четвёртый, качалкинский, и часть пятого зала. Потом потекли первые посетители, хвостом от Бульварного кольца выжидавшие открытия, и она вернулась на свой стул. К финалу рабочего дня итог был таков: ещё трое рисовальщиков оказались на этом празднике чужими. Караваджо среднего размера, один Босх — побольше и один Кранах Старший с «Тремя грациями», 1550 года, также не имевшими отношения к мастеровитой руке. Хотя, надо признаться, знатно были вырисованными, без сомнения. Все трое не сигналили и не отзывались как надо, несмотря на горячий ведьминский призыв откликнуться чуть тёплым против ледяного холода мёртвых Средних веков.
