«Давай, Серхио», — это он второму, который без чемодана. И тут же другому, третьему: «Ну чего стоишь, Чуня, давай, работай, работай, какого… замер, как идол!» — Она чуть вздрогнула всем телом и прикрыла ладонью рот, сообразив, что повторила вслед за высоким бранное слово. Но тут же вновь обрела хладнокровие. И снова Алабин услышал её чуть распевный речитатив. — Серхио этот, как и тогда, вытягивает из-под ремня биту, она у него за спиной… подходит, прицеливается и… — Она опять на мгновенье умолкла, но всё же договорила: — И бьёт в голову, толстым концом, в область шеи. Хруст… но крови нет… Третий открывает чемодан, там канистра, откупоривает, начинает поливать, везде, по углам, мебель, шторы, на самого льёт, на художника… И поджигает, зажигалкой…
«Давай, живо!» — это Алексей, тем двоим негодяям… Они быстро исчезают… Огонь распространяется стремительно… Нет, уже почти ничего не вижу, всё в дыму… Художник вспыхивает, пламя со всех сторон… и… Всё, больше не могу, не получается…
Она откинулась на спинку стула, распахнула глаза, вновь закрыла, стала энергично растирать веки ладонями.
— Послушай… — начал он, не давая ей шанса окончательно прийти в себя, чтобы за пару ближайших секунд постараться найти способ опередить любое нехорошее развитие событий. — Я тут совершенно ни при чём, это обычное дело, мне просто нужно было подписать несколько работ, потому что этого не сделал автор. Это всего лишь часть моей профессии, так у нас принято, так заведено, так делают все, в конце концов…
Он умолк так же неожиданно, как и завёл эту спасительную тираду. Оправдаться не получалось. Да он и сам это понимал. Слова его звучали жалко, постыдно и неубедительно.
Ева безмолвствовала, никак не реагируя. Она смотрела туда, куда направлены были зрачки невидящих глаз, уставших до предела, растёртых до саднящей красноты, испытавших такое, чего не видел никто и никогда — просто потому, что ни видеть так, ни чувствовать, ни слушать мир особым задним ухом, ни проникать через пространство, пронзая его острым и сквозным, ни наполнять прозрачным воздухом его призрачный тёмный вакуум не мог больше никто.
Молчала она, молчал и он. Молчали стены вокруг. Молчал мусоровоз, забывший вовремя приехать. Молчала, казалось, сама тишина старинного и кривого арбатского тупика.
— Лев Арсеньевич, вы преступник? — внезапно спросила она, очнувшись и переведя на него взгляд.
— В каком-то смысле, вероятно, да… — поморщившись всем лицом, откликнулся Алабин. — Но не в том смысле, который ты, кажется, приняла за основу своего вердикта. Защита просит слова. Защите есть что сказать.
— Дайте руку, — попросила она.
Он присел к столу, протянул. Ева взяла, подержала, отпустила.
— Если честно, я не хотела больше
Он молчал, обдумывая ответ.
— Знаете, мне показалось, что вас было двое. А может, они остаются и сейчас, оба. Один — сам вы, тот, который есть. Другой — вы же, но только заплутавший, глубоко затаившийся где-то у себя в сердцевине, отбирающий у собственной души какую-то важную её часть, когда весомую, а когда довольно ничтожную, никакую, никак не сказывающуюся на вас в те минуты, когда вы — другой, первый, главный. Тот, который раньше других мечтает оказаться у источника знания, но не обязательно желает знание это обратить в выгоду, любую. Особенно если это удаётся осуществить в обеих ваших сущностях.
— Ев, а можно мы с тобой будем общаться исключительно с первым, а на второго просто забьём — совсем и окончательно, а? — прервал он её.
— Я и так лишь с ним и общаюсь, и я только что в этом убедилась, Лёва… — не стала сопротивляться ведьма. — Просто я хочу, чтобы вы об этом помнили, всегда. По крайней мере, до тех пор, пока другая ваша сущность не сольётся с первой и не поглотится ею до последней молекулки.
