«Ну вот, — подумал Алабин, — и у них там, в заоблачных этих субстанциях, тоже всё, оказывается, из атомов и молекул, как и у нас, грешных. Сплошные кванты сознания на химических соединениях да банальные белковые микротрубочки внутри неопровержимо доказанных нейронов. А разговоров — будто не молекулки эти во главе всех дел, а заурядная загробка, будь она неладна со всеми её подлогами и фальшаками. Малевич вон, вывесил дыру в чёрный космос, этот свой непроницаемо чёрный квадратный нуль. Причём в сакральном месте. И чего? А того, — отвечал себе Лев Арсеньевич, — хочешь Бога — Он есть. Не желаешь — нет Его, и все дела. И с бесами точно так же — выбирай по себе, коли уж готов сыграть такую рисковую партию. И вообще, неизвестно ещё, существовал бы квадрат этот чёрный, явился бы он на свет божий в принципе, кабы не пришла не вовремя супружница Казимира Севериновича и не обнаружила на том самом холсте натурально голых баб, которых тот в бане с натуры писал, ища средств на прожитие… и если б со злости не взяла она чёрной краски и не схватилась за широкую кисть, да не закрасила бы всех их, бесстыдных, так, чтоб и духом обнажёнки той не пахло на холсте, а осталось бы одно только неровно нанесённое чёрное пространство, некоторым образом напоминающее классический квадрат… чей вид потом и заставил его, великого реформатора искусства, задуматься над увиденным и спустя годы сделаться тем, кем стал…»
В любом случае урок был дан. И встречен с пониманием. Сторонам удалось не сшибиться. И стороны не сделались противоположными. Стороны примыкали к одному и тому же углу, попеременно становясь то катетом, а то гипотенузой в общем треугольнике, где напрочь отсутствовала третья, скрепляющая дело сторона. И Алабян для этой цели не годился. Это понимали оба, вынеся несказанное за скобки.
Нужно было срочно менять тему. И Алабин поменял её, внезапно хлопнув ладонью по лбу:
— Это он!
— Кто? — не поняла смотрительница.
— Гудилинский сынок, сволочь такая, двойной убийца, ну который Алексей. У него и тогда серьга в ухе болталась, и волос уже в ту пору на башке явно не хватало. Ранняя плешь, или же сильный тестостерон, как у всех негодяйски устроенных наркоманов из приличных артистических семей.
— Вы что же, правда знакомы с убийцей?
— Видел два раза в жизни, — довольно неопределённо буркнул Лёва. — Первый раз — когда он нагло обманул меня. Второй — когда ему же пришлось извиниться за свой обман. Всё.
Если отбросить некоторую специфику упомянутого Лёвой события, имевшего когда-то место, то всё на самом деле и было так. Или почти так. Алабину даже не пришлось выкручиваться, чему в сложившихся обстоятельствах он был только рад. Разве что малость недоговаривал, но эта незначительная часть напрямую бандита Гудилина уже не касалась. О косвенном же никто не спросил.
— И кто он, этот сынок? И почему стал убийцей?
— А вот как раз об этом я и намереваюсь его спросить, Евушка… — в раздумье ответил Лев Арсеньевич. — Надеюсь, он меня вспомнит, потому что я-то его не забыл.
— Это опасно, — чуть подумав, сказала она, — и мне это не нравится, совсем.
— Я подстрахуюсь, — коротко поразмыслив, отбился Алабин, — и знаю, как я это сделаю. — И добавил, сверившись со временем: — А теперь спать, моя дорогая. Где — надеюсь, ты в курсе. И завтра как обычно, да?
— Да, — согласилась она, — как обычно.
Что за эти длинные годы произошло с отморозком по имени Алексей Гудилин, Алабин не знал даже приблизительно. Как и не был уверен в том, что тот, как и прежде, продолжает обитать в кооперативе Большого театра. Надёжно известно было лишь одно: числился в живых, сучье вымя, и пребывал, как ни обидно, на свободе. О чём, уже собираясь укладываться, также ему сообщила Ева.
Дежурить начал с утра, сразу после того, как отвёз ведьму на службу. Запарковался неподалёку от подъезда и стал наблюдать. Решил для себя, что этот день он целиком посвятит этому уроду. И с этой целью просидит в машине столько, сколько потребуется. А уж назавтра, если выродок не мелькнёт перед глазами, сходит в квартиру, справиться у кого-никого, кто там есть живой. Лёва знал, что найдёт его рано или поздно, с трудностями или без. И не только потому, что теперь, как он чувствовал, Алексей этот был ключом к разгадке тайны, но ещё и оттого, что ужасно чесались руки. Хотелось заглянуть тому в глаза и обнаружить в них отблеск страха. Хотя особенно на это не рассчитывал. Однако факт оставался фактом: тот дважды убил и один раз сжёг. Для первого разговора хватало по-любому. Об остальном пока не думал. Всякая прочая справедливость тоже просилась выйти наружу, но эту часть возмездия можно было оставить на потом.
