Но Борисенко не подавал никаких признаков жизни. Он лежал в неловкой позе на боку, склонив голову на грудь. Я разозлилась на пропойцу и чувствительно ударила его в бок.
— Черт бы тебя побрал! — выругалась я на сей раз вслух. — Вставай, алкаш несчастный! Степан!
Но Степан по-прежнему никак не реагировал на мои попытки докричаться до него. Как же надо напиться, чтобы вообще ничего не слышать и не чувствовать?
Я схватила мужика за плечи и принялась трясти что было мочи. Но и на этот раз мои усилия не возымели должного действия. Лишь голова Борисенко безжизненно моталась из стороны в сторону.
— Степан! — принялась я с остервенением трясти его. — Очнись же, мать твою!
Но ни один мускул даже не дрогнул на физиономии этого опустившегося человека. Голова продолжала по-прежнему мотаться, словно у младенца, который еще не может самостоятельно держать ее.
И тут меня кольнуло. В груди откуда-то взялся ледяной комок и принялся обжигать холодом все вокруг.
Я нервно сглотнула и отпустила Степана. Вдруг возникло очень нехорошее чувство и стало быстро расти. Я почувствовала, как мое сердце усиленно забилось, что не предвещало ничего хорошего.
Когда я отпустила Степана, он, точно мертвый, рухнул на диван. Руки безжизненно раскинулись в разные стороны, а голова вновь упала на грудь.
«Нет, нет, не может такого быть! — стала успокаивать я сама себя. — Да нет… Не может быть», — приговаривала я и все больше и больше верила в свою догадку.
По спине пробежали мурашки, и я тихо опустилась на корточки перед диваном. Осторожно взяв руку Степана в свои, я сжала ее. Рука была еще теплая, но пальцы холодными. И это несмотря на то, что жара стояла еще та…
Дрожащей рукой я постаралась нащупать пульс. Но как ни пыталась, ощутить вибрацию артерии так и не смогла. Попробовала проделать то же на другой руке мужичка, но получила тот же результат.
Степан был мертв. Причем смерть наступила совсем недавно — тело еще не успело остыть. Я покосилась на бутылку, валявшуюся рядом, и по спине снова пробежали мурашки. Вытащив платок, я аккуратно подняла бутылку с земли и поднесла к носу. Вместе с запахом сивухи в нос ударил еще какой-то запах. Принюхавшись, я без особого труда определила, что это яд.
Не так давно мне случилось расследовать одно дело об отравлении мужем жены. Он отравил ее с помощью того же яда, и этот запах я запомнила хорошо и надолго…
Снова понюхав горлышко, я убедилась, что не ошибаюсь, и положила бутылку снова на землю, на то же самое место. У меня не оставалось сомнений: Степана отравили. И я даже знала кто.
Наверняка доказать я ничего не смогу. Хитрый и жестокий Остапчук постарался сделать все без свидетелей. Да и отпечатков его на стекле бутылки наверняка нет. Даже если и были, то теперь бутылку так основательно залапал сам Степан, что найти какие-либо другие следы, кроме его, будет просто невозможно.
Но как Остапчук узнал о моем визите к Степану и о том, что он намерен дать против него показания? В то, что ему сообщил об этом сам Борисенко, я не верила. Тогда как еще?
И тут я вспомнила того парня, который теперь проживал в квартире Борисенко, — как сказали старушки, «бандита чистой воды». Ведь когда он выходил из подъезда, то мог слышать наш разговор с бабками и Пашкой о том, что я интересуюсь Степаном.
Даже наверняка слышал. Ведь он еще, когда сел в машину, заинтересованно посмотрел в мою сторону. Наверняка сообщил сразу же об увиденном и услышанном Остапчуку, и тот принял соответствующие меры. А что, алкаша и бомжа даже искать никто не станет. Да и доказать, что отравил его именно Виталий Владимирович, будет невозможно. Он все предусмотрел!
Я распрямилась. Нужно было вызывать милицию и «Скорую помощь». Так я и сделала, позвонив со своего сотового. А сама не стала дожидаться приезда врачей и сотрудников правоохранительных органов и направилась обратно во двор дома, где раньше проживал Степан.
Во дворе по-прежнему, как и сегодня утром, носились толпой мальчишки. Проходя мимо них, я увидела и своего недавнего знакомого Пашку. Рыжий мальчуган тоже заметил меня и кивнул:
— Привет!
— Привет, — машинально отозвалась я, думая о своем.
Пашка пронесся мимо меня, а я внезапно остановилась и окрикнула его:
— Пашка!
Мальчишка тут же застыл на месте и обернулся.
— Чего? — мотнул он головой.
— Иди сюда, — поманила я его, и пацан подскочил ко мне.
— Чего тебе? Опять к дяде Степану проводить?
— Да нет. Давай поговорим, — сказала я, взяв Павла за плечи и отводя в сторонку.
— А сигаретку дашь? — покосившись на мою сумку, спросил бойкий мальчишка.
— Дам, дам. Только сначала пойдем побеседуем, — я увидела в тени старой ивы незанятую скамейку и повела Пашку к ней.
Когда мы уселись, подошли приятели Пашки и остановились невдалеке, не решаясь приблизиться.
— Слушай, Пашка, — начала я. — Ты ведь здесь все время играл?
— Ну да, — шмыгнув носом, ответил пацан. — А чего?
— А ты не видел, сегодня к дяде Степану еще никто не приезжал? Ну, после того, как я уехала?
— Я видел! — вдруг крикнул другой мальчишка с черными, как маслины, глазами.
