– По вашему тону понятно, вы считаете, что должен чувствовать. Но нет. У меня, знаете, не было выбора. Вероятно, так же, как у моей матери. Как нет его теперь у вас, ведь в этом ваш упрек? Да, можно сказать, нас всех изнасиловали. Что ж, мы ничего не можем поделать, разве что расслабиться и получать удовольствие. Наслаждайтесь жизнью, деточка. Как можете. Не заморачивайтесь высокими материями о смысле вашего личного бытия. Оно закончится быстрее, чем вы рассчитываете.
Кстати об изнасилованиях. До Микки вдруг дошло: этот гостиничный номер, переоборудованный в больничную палату не покойное убежище для него, а грозящая опасностью ловушка. Вот он, тот самый, русский, что схватил его на пороге мотеля, затащил в машину, накачал эфиром. «Сейчас он станет тешить свою внезапную похоть. А я так слаб и беспомощен». Микки затошнило.
– Пожалуйста, отпустите меня, не мучайте.
– Простите, сэр, я вас не понимаю. Вам нехорошо? Скажите, пожалуйста, по-англиски.
«Не понимает по-русски? Ах, это Рони, санитар. Разумеется, никакой опасности нет. Я должен сосредоточиться, собраться. Негоже поддаваться этим несуразным галлюцинациям». Но в грезы его уже беспардонно вклинились те, другие, немилые. Худенький немытый Вадим, поскуливая, как щенок, горячо дышал ему в щеку, приговаривая: «это кайф, это кайф». А Микки, то есть, Саша, четырнадцатилетний, одинокий, растерянный Саша, впервые испытывал настоящее сексуальное возбуждение, но почему-то не радость ощущал, а тревогу. Тревогу, с которой ждал в своей каморке прихода Дмитрия. Странный страх. Суеверное предвкушение. И Дмитрий приходил. И молча, с сатанинской ухмылкой принимал от Микки его жертвоприношение.
– Ты очень вкусный, я съем тебя целиком. – Безапелляционно заявлял новый американский папаша. И в подтверждение своих намерений больно кусал за живот и задницу.
Микки закричал, но его никто не услышал, потому что, огромное брюхо худенького Вадима давило на грудь со страшной, непреодолимой силой.
Рони протер пылающее тело губкой со специальным раствором, дал подышать кислородом. Стало гораздо легче.
– Ко мне приходил кто-нибудь?
– Ваша дочь.
– Дочь? Высокая молодая блондинка?
– Высокая, скорей шатенка и не слишком молодая.
– Ах, Люсси. Да, это моя девочка.
– Вы спали. Она не захотела будить, оставила букет, сказала, что еще зайдет. И ваш друг сидит в вестибюле почти неотлучно, но вы же запретили его пускать.
– Да, да. И не вздумайте нарушить мой запрет. Никаких «одним глазком» и «на минутку, пока он спит». Ни в коем случае.
– Сэр, это не мое дело, но он очень расстроен. Лучше бы вам поговорить.
– А ты уверен, что он не расстроится еще больше, застав меня в таком виде?
– Не так уж вы и плохи. Я здесь, знаете, насмотрелся, совсем гнилые бывают старики. А вы молодцом. Худенький только очень, но мы вас подкормим, подпитаем капельницами, всё будет окей.
– А со скольки лет принимают в ваше богоугодное заведение?
– Не знаю точно. Лет с семидесяти, а что?
– Годится. Ему не исполнилось еще шестидесяти пяти. Я просто подумал, вдруг он пожелает занять соседнюю комнату.
«Мой милый, наивный идеалист Джерри. Разве не клялся ты, что, став слишком дряхлым, сам откажешься от меня. Не будешь истязать совершенное создание убогой жизнью с противным стариком. К счастью, я тебя опередил. И это справедливо. Не находишь? Всё-таки я тебя постарше. Оплакивать третьего супруга мне вовсе не улыбалось. Я и так уж чувствовал себя какой-то черной вдовой. В сущности, зачем тебе видеть меня теперь? Того Микки, которого вы все любили, больше нет. От ароматного банана осталась лишь черная, пожухлая кожура. Кто признает в этом мусоре прежний благородный фрукт? Разве, тот, кому расскажут, чем была эта шкурка раньше. И что тогда? Изумленное разочарование? Брезгливое сочувствие? Нет. Ничего такого не хочу прочесть на твоем лице. Впрочем, от тебя скорее стоит ожидать скорбного уныния, болезненной судороги скул, искренней крупной слезы на небритой щеке. Что я тогда скажу тебе? Как смогу утешить? Нет, дорогой, боюсь, тебе не станет легче от этой нелепой встречи. Жаль, что мы не старились вместе долгие годы. Однако ж, ничего не поделаешь. Постарайся не слишком горевать обо мне. Скоро сюда заглянет Люсси, и я продиктую ей нечто в этом роде. У самого, извини, болят суставы».
– Наконец-то никто не посмеет взглянуть на меня как на безумную, если я скажу, что ты мой папа.
– Мне всегда было приятно хоть чем-то, да доставить тебе удовольствие.
– Как ты себя чувствуешь?
– Вполне по возрасту.
– Ни скажи. Ты такой слабенький.
