Я уже видел себя за столом в районной газете, в типографии, где верстается «Вперед», в которой каждая строка мною прочитана, обдумана. Моя взбудораженность сменилась спокойным течением мыслей. Все утрясется, все будет как положено. Жизнь — это движение. Всегда надо идти вперед, а не застывать на месте и не отползать назад!.. Успокоенный, я стал всматриваться в пробегавшие за окном дачные домики с палисадниками, ставнями, с разгуливающими у калиток курами, с заборами, как бы укрывавшими эти домики от суеты мирской. В них, думал я, течет, наверное, привычная, размеренная по дням и часам, согретая уютом жизнь, безо всяких треволнений, без особых хлопот. Нет, такая жизнь не по мне. Я не хочу сидеть у тихой заводи!
На какое-то мгновение я закрыл глаза, чтобы задержать в памяти рисовавшиеся картины новой работы, новых мест. Когда же поезд остановился у дачной платформы, я словно очнулся от толчка. Снова заколотилось сердце: «Сейчас все решится!»
Дачу мы снимали под Воронежем, в Сосновке. Нам нравился старый задумчивый бор, растянувшийся на многие километры, его ромашковые поля, травянистые заросли, солнечные и тенистые тропинки. По воскресным дням мы уходили в лес, бродили меж высоких медно-коричневых сосен, вдыхали запах хвои, заслушивались щебетом птиц, проникали в самую зеленую гущу, к полянам, расцвеченным колокольчиками. Они казались нам лесными огоньками. А корневища вековых сосен, причудливо стелившиеся по земле, напоминали одеревеневших змей. Но самым любимым уголком на даче была скамейка над обрывом, неподалеку от дома, под густой кроной дуба. Вера, обычно возвращавшаяся с работы часам к шести, брала книгу и усаживалась на этой скамейке, ждала меня. И на этот раз, выйдя из вагона, я направился к обрыву. Она сидела там и читала. Я тихо подошел и положил букет пионов ей на колени.
— Спасибо! — обрадовалась она.
— От Котыча…
И с места в карьер передал ей предложение ехать в Рассказово.
— Не выдумывай, пожалуйста! Только-только начал работать в «Коммуне» и — на тебе, в район! Котыч — дело другое. Он журналист с институтским дипломом, член партии…
Она отдала мне цветы и снова раскрыла книгу (делала вид, что читает!). Тогда я стал приводить ей те же соображения, что и Котов, внутренне соглашаясь с ним.
Вера отложила книгу. Задумалась. Поняла, что меня неудержимо влечет в район.
— Езжай… — нерешительно проговорила она.
— А ты?
— Я? Нет! Категорически!.. Если ты можешь без меня…
— Почему без тебя?.. Я буду часто приезжать в Воронеж, ты тоже сможешь навещать меня…
Где-то в отдалении рокотал гром. Я почувствовал, что в этот вечерний час, омывавший все вокруг в красновато-медный цвет, оказалось вдруг опрокинутым созревшее во мне без всякого принуждения, в вагоне дачного поезда, твердое намерение ехать в район.
— Ты что, против?.. — после недолгой паузы спросил я. — Ну, хорошо… Ничего вопреки твоему желанию. Мы — одно целое, неразделимое. — Я наклонился и провел пионом по ее прическе, собранной сзади в плотный узел. — У тебя красивые волосы, с серебринками…
— Только заметил?..
— Все время любуюсь… Тоже — седая молодость.
— Как ты сказал?
— Седая молодость.
Вера улыбнулась. Ее губы дрогнули. Она потянулась ко мне. Я крепко обнял ее и долго, горячо целовал. Разве могу я хотя бы неделю не видеть ее, не слышать ее голоса?!
Мой отказ ехать в район Котов воспринял чуть ли не как личное оскорбление. Взорвался: я разнесчастный и «под каблуком», и «слюнтяй» и «рохля», и даже «ограниченный провинциал»!.. Это уж слишком!.. Таких откровенно «лестных» эпитетов от друга не ожидал. Вот и «не разольешь нас ни водой, ни пивом»!.. Разлили!.. Дружба рухнула, мы — в ссоре.
С конца июня и до середины июля 1930 года в Большом Кремлевском дворце работал Шестнадцатый съезд партии. Он вошел в сознание советских людей как съезд развернутого, не признающего никаких остановок и передышек, наступления социализма по всему фронту. Боевой клич съезда «Пятилетку — в четыре года!» вызвал новый прилив творческих сил у всех советских тружеников. Суровой критике подверглись лидеры правой оппозиции.
Среди важных решений съезда было и такое: округа упразднить, а районы сделать основным звеном административного управления, с тем чтобы партийные организации в деревне стали более гибкими, близкими к людям. Однако перестраивали аппараты управления в ЦЧО туго, нехотя. Находились окружные работники, которые всякими правдами и неправдами увиливали от перемещений.
Швер решил нагрянуть в ряд районов с инспекционными целями. Взял и меня с собой.
По черноземным дорогам мы ехали на редакционном «фордике». За рулем сидел Калишкин — секретарь и шофер редактора. В первый же день нас застал в пути ливень. «Фордик» буксовал. Мы тащили машину «под уздцы». С ног до головы покрылись грязью. Уже затемно добрались до какой-то деревушки. Остановились у колхозной кузницы. Посигналили. Вышел, растворив покосившуюся дверку, высокий дядька. Красноватый свет горна падал на его взъерошенные волосы, на кожаный фартук.
— Что за деревня, отец? — высунувшись из машины, спросил Калишкин.
— Девины.
