— В ту пору этих калифов не сосчитать было!.. Изменник Муравьев, казалось ему, все предусмотрел: расставил на перекрестках главных улиц пулеметы, захватил почту и телеграф, посадил в тюрьму командующего Первой армией Тухачевского, а потом заявился в губисполком, к Варейкису, и с издевкой предложил ему портфель в «правительстве его превосходительства Муравьева». Ты понимаешь, конечно, что это был чисто дипломатический ход, вызов, так сказать, на дуэль, чтобы тут же, а кабинете, покончить с «мальчишкой в комиссарской кожанке» — так аттестовал Муравьев моложавого председателя губисполкома.
— А большевики знали о затеянном мятеже?
— Отлично знали! Мы привели в боевую готовность свои вооруженные силы. Муравьев этого не пронюхал, думал, что все ключевые позиции в его руках. На всякий случай, придя в губисполком, он поставил за дверями кабинета своих молодчиков. Варейкис в ответ на «портфель» заявил: «Мы революцию на чечевичную похлебку не меняем! Ни с места! Вы арестованы, Муравьев!» Тогда тот кликнул своих контриков. А в дверях — кожанки, одни комиссарские кожанки!
— Ловко обделали!
— Ушами не хлопали!.. Пока «премьер-министр» разглагольствовал о «Поволжской республике», мы потихоньку сняли его охрану… Муравьев понял, что оказался в западне, выхватил револьвер, выстрелил, не глядя в кого и куда, и упал, сраженный ответными пулями. Я сам всадил ему свинец в башку!
— И что же дальше?
— Дальше все было в порядке. Михаила Тухачевского тут же освободили из тюрьмы, всех заговорщиков арестовали… А на другой день, к вечеру, Иосиф Михайлович и я пошли к Волге, поднялись на крутой склон. Уже заходило солнце. Волга, помню, была необыкновенно красивая, жемчужно-розовая… И вот, на виду у великой русской реки, Варейкис и я поклялись всю жизнь идти рука об руку. Никогда, ни в чем не отходить от Ленина. Не отступать перед трудностями и препятствиями, как бы тяжелы они ни были.
— Романтики! — заметил я.
— Да, романтики! Варейкису тогда было двадцать четыре, а мне — всего двадцать… Романтиками-революционерами мы остались и по сию пору, и будем ими до конца. До конца будем выполнять клятву, опираться на свой символ веры.
Он замолчал. Я подумал: «Символ веры»? Есть такая молитва…»
— Александр Владимирович! «Символ веры», ты сказал?.. Это в христианской религии…
— Дурень! — оборвал он. — Это — в нашей, в революционной вере, в ленинской, есть твердое убеждение, прямые тому доказательства, что марксизм становится подлинным символом веры для рабочего класса всего мира… Мы верим и веруем: никто не сможет изменить характер нашего строя; ничто, никто и никогда не ослабит силу большевиков, силу народа!..
Швер говорил горячим полушепотом. В каждом его слове было столько глубочайшей веры в партию, что я слушал будто завороженный и думал, думал… Не заметил, как вернулся Калишкин и улегся на тюфяк. Только когда он свирепо захрапел, я очнулся. Зажег спичку, посмотрел на часы: половина второго.
— Давай-ка спать. Впереди — работный день! — сказал Швер.
Он покашливал, вертелся, хрустя соломой, вздыхал. Я лежал недвижимо, повторял про себя клятву моих старших наставников. Теперь, решил я, она будет и моей клятвой.
В оконце заглянул рассвет. Из комнатной тьмы выползла горка с посудой, ножная швейная машина… Швер толкнул меня в плечо:
— Встаем! Буди Калишкина.
Вышли на крылечко. Высоко в небе дрожала заблудившаяся ночная звезда.
— Я так и не уснул. Ты виноват, Александр Владимирович!
— А я, думаешь, спал?
Наш «фордик» был «умыт, побрит и причесан», как любил говорить Калишкин: зелен-зеленехонек!.. На завалинке сидел кузнец. Чадил тютюном. Спросил у меня каким-то сырым голосом:
— Отдохнули маленько?
— Спасибо. Как на перинах!
— Соломка у вас добрая, — заметил Швер.
— Да хошь попа корми… А-а-а-ха! — Кузнец сладко зевнул.
— Вы так и не ложились? — забеспокоился Швер.
— Поспим еще…
— Выходит, стеснили вас?
— Не! Машину стерег. Ноне много шалавых таскается… А вы, еже вдругоряд ревизорами поедете, милости просим до нашей хаты!
— Спасибо, товарищ.
— Оно бы, конечно, хорошо не ревизорами, а помощниками. Вместе деревню снизу подымать!
День звенел во все свои светлые колокольца. «Фордик», точно огромный железный жук, нырял в колдобины, наполненные дождевой водой.
Калишкин злился, фыркал:
— Убить… ф-ф, ф-ф!.. нужно за такую «шашу»! Дорога в ад и то, наверно, лучше вымощена!.. — Он затормозил. — Стоп! Развилка… ф-ф, ф-ф! Вот и гадай, куда: прямо, направо или налево?
В Нижнедевицк приехали в первом часу дня.
Административное переустройство здесь было закончено. Завершены и хлебозаготовки. Все вроде в порядке. А мы с Калишкиным все-таки решили высказать недовольство, очень уж накипело на душе. Пока Швер заседал в райкоме партии, мы зашли к председателю райисполкома. Он сидел в кабинете. Шею укутал теплым шарфом. Наступление повел Калишкин.
— Мы тут с товарищем Швером… Неужели, уважаемый пред, нельзя на развилках поставить дорожные указатели?
— Сделаем, сделаем. Не все сразу…
— Какие же вы беспечные! — вставил я.
Председатель взмахнул рыжими бровями:
— А вы кто такие будете при товарище Швере?
