В гостинице, возле окна администратора, встретил члена нашего художественного совета артиста Ванина.
— Здравствуйте, Василий Васильевич!
— Приветствую, приветствую! Путешествуете?
— Нет. В творческой командировке.
— А я по Оке катался на прекрасном теплоходе. Решил сделать остановку в Калуге. Давнишняя мечта — побывать в доме Константина Эдуардовича.
— Только что читал там пьесу о нем!
— Пьесу?! Она у вас? Дайте почитать. Чем черт не шутит, когда пьеса в руках художественного руководителя театра Моссовета! — Ванин рассмеялся. — Вы когда уезжаете?
— Сегодня.
— Жаль, жаль. Через день буду в Москве. Прочту и доставлю вам в министерство с нарочным или сам завезу.
— Ради бога, Василий Васильевич. — Я вынул из портфеля пьесу. — Тем более черт может «пошутить»!
— Еще как! Оч-чень, оч-чень любопытно: о Циолковском!.. Сколько актов, картин?
— Четыре действия, пять картин.
— Прекрасно!.. А действующих лиц? — Ванин отвернул первый лист. — «Дорога к звездам»?.. Что ж, интригующее название!
— Девятнадцать ролей, из них четыре женских.
…Пенкину обо всем было подробно рассказано, все им одобрено.
— Сегодня же вечером сядем с тобой за сцену с Игнатом. В моем воображении она ярко обрисовалась, — сказал Миша. — Что касается Ванина, то это, безусловно, хорошо, если все будет хорошо, но все же тут… «лотерея-аллегри». Предположим, вытащим «выигрышный билет», а его отнимет у нас тот же Анисимов!
— Поживем — увидим. Нет такого, чтобы два раза на одного коня ставить!
— Думаю вот что, Борис… Циолковский устремлялся в космос, а мы — поскромнее, устремимся с пьесой в издательство «Искусство». Я беседовал с редактором Ириной Кузнецовой. Заинтересовалась. Не прочь предложить к изданию пьесу, ежели начальству понравится. Не будем упускать такой возможности. Книжка поставит Анисимова перед свершившимся фактом.
Через неделю пьеса, дополненная сценой с Игнатом, была нами доставлена в издательство.
В тот же день позвонил по телефону Ванин:
— Прочитал. Будем нацеливать к сезону сорок девятого — пятидесятого года. Только просьба: быстрее дорабатывайте, приносите в театр и, пожалуйста, исключите из первого акта детские роли, не осложняйте нашу работу.
— Ваша просьба, Василий Васильевич, принята к сведению и, разумеется, к исполнению.
Кажется, вновь где-то в бегущих по жизни облаках засветилась моя счастливая звезда.
Дни, недели, месяцы мчались с неукротимой быстротой. Уходил 1948-й год, овеянный трудовой славой — третий, решающий год послевоенной пятилетки. Еще не были обнародованы его итоги, но мы уже знали: планы и надежды оправдались. Металлурги, нефтяники, химики, шахтеры, машиностроители, энергетики вышли на победную орбиту: объем промышленного производства превосходил довоенный уровень. В деревне больше становилось машин, электрифицировалось сельское хозяйство. Множились наши силы, наша мощь.
Замечательно еще другое: обогащался духовный облик советского человека, возрастала его общая культура, политическая зрелость. Тем необходимее было продолжать энергичные действия на идеологическом фронте.
— Завтра пленум Союза писателей, — сказал мне вновь назначенный заместителем министра кинематографии Владимир Родионович Щербина. — Вот пригласительные билеты. Десять раздайте редакторам. На пленуме поведем разговор о наших кинематографических делах, главным образом — о сценариях. Надо последние дни декабря превратить в своего рода трамплин для идеологического наступления в кино.
— Без этого нельзя жить, нельзя работать!
— Безусловно! Все без исключения фильмы должны быть оружием нашей борьбы как внутри страны, так и с мировой реакцией, — развивал мысль Щербина. — Мы — за политику мира, но это не значит, что мы должны складывать оружие на идеологическом фронте!.. Передайте редакторам мою просьбу обязательно быть на пленуме. Общими силами должны обрушиться на формалистов, вульгаризаторов в киноискусстве, дать бой аполитичности, а она нет-нет да и проявится у некоторых незадачливых кинодеятелей. Живет и тенденция к натуралистическому показу жизни, к разнообразным видам эстетического формализма. Мы ведь на днях об этом беседовали…
Как ни войдешь в кабинет Щербины, обычно видишь его гладко выбритого, с дымящейся трубкой в зубах. Беседуя, он крепко зажимал ее в кулак. Светловолосый, с голубовато-серыми глазами, известный ученый-литературовед, Владимир Родионович сразу расположил к себе творческих работников министерства. Любил шутку, ценил остроумие.
Однажды познакомил нас с мало кому известным документом — письмом писателей в 1924 году в Отдел печати ЦК РКП(б), подписанным Алексеем Толстым, Сергеем Есениным, Михаилом Пришвиным, Николаем Тихоновым, Алексеем Чапыгиным, Мариэттой Шагинян… Содержание письма не устарело, оно еще ох как характерно и сейчас.
