— Ой, хитрец! — Она улыбнулась. — Знаю, что плохо. Но все равно допишу… Приходите к шести вечера. С удовольствием вас будут слушать!
В предложенный час я снова вошел в кабинет Циолковского. Собралось человек десять, всем на первый взгляд уже далеко за пятьдесят. С каждым поздоровался. Вот внучка Муся, вот… да неужели?.. старик в чеховском пенсне!
— Мы уже знакомы, — сказал я, задержавшись возле него.
— Вот, оказывается, кто вы есть! — удовлетворенно произнес Степанов. — Нуте-с, нуте-с… Послушаем, послушаем!
Чтение заняло более двух часов. Следуя совету Пенкина, я не торопился, не глотал фраз, делал паузы. Спросил:
— Вопросы, может быть, будут?
— У меня! — отозвалась Любовь Константиновна. — Инженер-конструктор Костин — вымышленное лицо?
— Собирательный образ.
Вопросительным взглядом она уставилась на Мусю. Та ограничилась уклончивым жестом.
— Мне… нашим близким другом был именно Костин… только не инженер.
— Гм! Совпадение чисто случайное.
— Замените, если возможно, фамилию. Этот человек в нашей семье… многое с ним у меня… у нас связано. В Калуге знают…
Заметив возникшую неловкость, я поспешил прервать Любовь Константиновну:
— Спасибо за справку. Непременно заменим.
Несколько слушателей сделали замечания по деталям быта.
Поднял руку Степанов:
— Позвольте мне?
Снял пенсне, протер стекла носовым платком, снова водрузил на переносицу. Замялся.
— У вас опущено весьма существенное обстоятельство в личной жизни Циолковского — самоубийство сына Игната в девятьсот четвертом году…
— Не надо об этом! — попросила Любовь Константиновна.
— Как не надо?! Обязательно надо! Драма социальная, мимо нее нельзя пройти!
Старик покрутил в пальцах шнурок от пенсне.
— Игнат был студентом, учился в Московском университете, частенько приезжал в Калугу. Мучился муками отца, насмешками над Константином Эдуардовичем. С самого утра, как просыпался, чувствовал, по его же уверению, вокруг себя чудовищную пустоту. «Кому я нужен? — спрашивал он. — Ну, выйдет из меня захудалый земский врач, уеду в деревню, а дальше? Деревня мрет от голодного тифа, а я буду лечить их, когда им жрать нечего, изба у них ветром подбита! Пока мужик ходит в лаптях, сапожнику нечего делать в деревне!»
Степанов поправил скосившееся пенсне.
— Я так подробно рассказываю, ибо сам, своими ушами слышал все, своими глазами все наблюдал. Вы подтвердите, Любаша?
— Забыла… Но вам верю.
— Я сказал Игнату: зачем, мол, тебе ехать в деревню, займись, к примеру, наукой. Он вскипел. Мучиться, говорит, вот так, как отец? Покорно благодарю! Помолчал и добавил, что-де не хочу, чтобы мои мысли воровали, подобно тому как граф Цеппелин обокрал отца! Отец, говорит Игнат, разработал, рассчитал, опубликовал свой принцип дирижабля задолго до графа, а тот снял сливки с чужого молока… Так разнервничался, просто в ярость пришел! Стал метаться по веранде, весь огнем налился. Кричит: «Когда дирижабль Цеппелина летел над Баденским озером, мир аплодировал вору!»… Тут вошел Константин Эдуардович и, само собой разумеется, набросился на сына: ты, дескать, почему не едешь в Москву, ждешь, пока за тобой из университета пришлют фаэтон?! Игнат по-волчьи посмотрел вокруг: «Я не поеду в университет. Не могу, понимаешь, отец, не могу!.. Прошу вас, умоляю, бросьте свои творческие искания, не терзайте себя!» И в свою очередь набросился на отца. Не припомню сейчас точно его слов, но говорил он, вернее, кричал, что, мол, какой смысл, какая цель всей вашей работы, для чего, для кого вы трудитесь, истощаете свой мозг, ведь над вами издеваются, вы это знаете, у вас крадут мысли, силы… В таком вот роде…
— Все это правда! — подал кто-то реплику.
— Ой, не могу!.. — Любовь Константиновна перевела дыхание.
— Позвольте до конца, позвольте до конца! — запротестовал Степанов. И — ко мне: — Думаю, вам интересно, нужно?
— Нужно, но может… после?
Я взглянул на Любовь Константиновну. Она, как тогда в парке, низко опустила голову.
— Любаша, дай договорить! — просил Степанов. — Дела давно минувших дней, однако они, само собой разумеется, живы в моей памяти, словно рядом со мной Игнат… Так о чем я?.. Да! Константин Эдуардович приказал Игнату незамедлительно ехать в университет. Была осень, занятия уже начались, а он запаздывал… Игнат заявил весьма решительно: «Не поеду! Там смеются надо мной, там я «сын сумасшедшего учителя»! Вы бы видели, что сталось с Константином Эдуардовичем! Будто по щеке его ударили. Он даже, помню, шатнулся. «Кто это говорит?! — с дрожью в голосе спросил он. — Ты плюнь в лицо негодяям!.. Я Жуковскому напишу, Менделееву пожалуюсь!.. В таком роде… Игнат в ответ: «Вы никогда меня не поймете, отец. Хорошо, я уеду, навсегда уеду»!.. Нуте-с… и убежал… Покончил с собой… Все! — отрезал Степанов и, словно под грузом мыслей, согнул плечи. — Извините за длинный монолог. Хотя все это, повторяю, отошло в туманную даль, но надо, надо… нужно авторам!
Любовь Константиновна всхлипнула:
— Свои страницы… я… сожгу! — промолвила она.
Я ушел, захваченный всем узнанным. «Как же мы этого не знали?.. Надо, обязательно надо!»
