— Полностью, Борис, полагаюсь на тебя, — сказал Миша. — Читай спокойно, иногда подыгрывай голосом. Производит впечатление!
Калуга… Старинный русский город на высоком берегу Оки. В нем основоположник космической эры прожил большую половину жизни. Поселившись в гостинице, я первым долгом направился к памятным местам, связанным с именем Константина Эдуардовича.
В конце улицы Циолковского, под номером 79, приютился деревянный домик с тремя окнами на переднем фасаде. Вошел во двор-садик. К углу дома приставлена лестница, ведущая на крышу. На площадке перед домиком — круглый садовый столик, скамейки, стулья, куст сирени… «Все как при нем!.. Мы точно воспроизвели обстановку».
Вот и внутренность домика. Прихожая-столовая, постоянные спутники Константина Эдуардовича: крылатка с медными пряжками в виде львиных голов, широкополая шляпа, зонтик, суковатая палка… Комната старшей дочери Любови, рядом — кухня с русской печкой-лежанкой. Наверху, в светелке, рабочий кабинет и спальня, веранда-мастерская, комната жены Циолковского Варвары Евграфовны. Два стола — письменный и чертежный. На веранде — столярный верстак, токарный станок. «В пьесе нет чертежного стола, промашка! Надо исправить».
Осмотрев детально домик, пошел в Загородный липовый парк — любимое место прогулок ученого. По аллеям парка Циолковский катался на велосипеде… Могила. Обелиск. Приблизился к монументу. На нем высечены слова из предсмертного завещания Константина Эдуардовича:
«Все свои труды по авиации, ракетоплаванию и межпланетным сообщениям передаю партии большевиков и Советской власти — подлинным руководителям прогресса человеческой культуры».
Неподалеку сидела полноватая седая женщина. Всмотрелся в ее лицо. «Боже мой! Как похожа на Циолковского!.. Нос, брови, лоб… Кто же она?.. Спросить?.. А вдруг никакой связи?.. Неловко получится…» Женщина опустила низко голову, словно давала понять, чтобы ее ни о чем не спрашивали, не мешали идти по следам памяти.
По аллее парка двигался, опираясь на трость, старше в полотняном с потеками пиджаке, поношенной соломенной шляпе и чеховском пенсне со шнурком. Занятная фигура, выплывшая из прошлого века! Остановил старика.
— Простите! По всей видимости, вы калужский старожил?
— Да. Долгожитель. А что?
— Нет, ничего… Очевидно, хорошо знаете калужан?
— Вообще-то… знаю. А что?.. Долго жил в Боровске… Степанов И. В. С кем имею честь?
— Москвич. Дьяков Б. А., — ответил я, подражая ему.
— Хм!.. Наши инициалы и фамилии ничего друг другу не говорят. Так вот, — продолжал он шепелявым голосом, — в Боровске служил в уездном казначействе. Циолковский переехал в Калугу, и я, само собой разумеется, за ним.
— Вы знали Циолковского?
Степанов выпрямился.
— Прекрасно! Его, всю семью.
— Вы не подскажете, кто эта женщина со склоненной головой?
— Где? Где?.. Возле обелиска?.. А-а-а, так это Любаша. Любовь Константиновна. Его дочка.
— Вон оно что!
— Умная старушенция. — Степанов подмигнул. — Имею честь!
Поднял над лысой головой шляпу и заковылял дальше по аллее.
Я подошел к Циолковской.
— Добрый день, Любовь Константиновна!
Она вскинула голову. Какие поразительно ясные, светлые глаза!
— Вы кто? — строго спросила.
Назвал себя, сказал, с какой целью приехал в Калугу.
Выражение лица у Любови Константиновны сразу изменилось.
— Садитесь!.. Очень рада! Об отце еще ни одной пьесы не написали. Вы с товарищем Пенкиным — первые. Спасибо вам… Впрочем, есть у вас конкурент, но об этом потом, потом!.. — Она легко поднялась. — Идемте ко мне!
Мы пришли на ту же улицу Циолковского, но только в дом номер один, подаренный Константину Эдуардовичу Советским правительством. Здесь он прожил недолго — с 1933 по 1935 год, до последнего своего дня. Дом тоже деревянный, но ни в какое сравнение с первым не идет: на улицу смотрят пять высоких окон, фундамент кирпичный, весь дом какой-то живой, веселый.
Любовь Константиновна пригласила в кабинет. Просторная, светлая комната, большой письменный стол.
— Садитесь, пожалуйста, в отцовское кресло! — предложила она.
Не без волнения опустился я в старинное кресло.
— Сегодня же проведем чтение. Приглашу самых близких, хорошо знавших отца. Как назвали пьесу?
— «Дорога к звездам».
— Я тоже хотела так! — вырвалось у нее.
Любовь Константиновна пояснила:
— Сама задумала пьесу. Первое действие уже есть. С каким трудом, о-хо-хо! Прочтите, прошу вас! Моя писанина займет минут десять, не больше. Пожалуйста!
Она положила на письменный стол стопку листов, испещренных синими и красными чернилами. Буквы мелкие, неразборчивые. Все же я довольно быстро прочитал. Беспомощно, никакого отношения к драматургии не имеет. Сказать об этом откровенно? Пожалуй, обидится.
— Ну как? — спросила Любовь Константиновна, когда была закрыта последняя страница.
— По первому акту судить не берусь. Надо всю пьесу прочитать.
