Осень. По низкому небу метались черные тучи, моросил нудный дождик, зарядит с утра и до самого вечера, а временами ливневые потоки обрушивались с таким шумом, что казалось, океан хлынул на землю. Мокрядь, особенно в октябре, когда пронизывающий холодок будто вырывал из тебя остатки тепла, постоянно действовала на меня удручающе, а в сорок девятом году того пуще: давящее, порой гнетущее состояние я испытывал каждодневно, старался преодолевать депрессию. Помогала радость творчества.
— Что-то, старик, ты невесел, нос повесил, а? — спросил Котов.
— Откуда ты взял? Все в порядке. Слегка, правда, устал…
— Ну, ну, Борис, на тебя не похоже! У вас же с Пенкиным насчет творческих дел как будто все благополучно. Или опять что?..
— Нет, ничего. Пьесу «Солдаты революции» закончили. Дал читать Софронову.
— Знаю. Анатолий Владимирович похвально отозвался. Старик, дай и мне почитать.
— С великим удовольствием! Возьму у Софронова и передам тебе. А пока что могу предъявить… — Я вынул из портфеля сигнальный экземпляр «Дороги к звездам». — Пожалуйста!
— Гм!.. О Циолковском?.. Первая ласточка. Поздравляю!.. В «Искусстве» не каждую пьесу издают. Дашь прочитать? Завтра верну… Постой! Завтра что?.. Первое ноября. Мы с Володей Лясковским приглашены в «Комсомолку»… Тогда — послезавтра. Не возражаешь?
— Сделай одолжение!
— Твой вопрос на секретариате — первый. Это я… — Котов витиевато поднял палец кверху.
— Понял. Комсомольское спасибо!
— Охотно принимаю. Мы с тобой и через тридцать лет будем комсомольцами![30]
Секретариат собрался в конференц-зале. На председательском месте — Софронов. Рядом с ним — Борис Горбатов и Вадим Кожевников. Я сел возле Жени Ковальчик.
Анатолий Владимирович зачитал повестку дня. Вопрос кинокомиссии оказался не первым, а в самом конце.
— Переставили, черти! — усмехнулся Котов.
— Ничего! От перемены мест слагаемых дело не меняется!
Первый вопрос: обсуждение плана областной комиссии.
— Давай слушать и пить чай, — предложила Ковальчик.
Я лениво помешивал ложечкой в стакане.
— Борис! Сценарий о Белинском не забодали на кинокомиссии? — шепотком спросила Ковальчик.
— Кое-кто пытался. Мы с Агаповым отстаивали с пеной у рта. Раздавались голоса против повторения хлестких слов Белинского о том, что, дескать, в литературе почитают табель о рангах и боятся говорить вслух правду о высоких персонах.
— Хм, понятно!
— Агапова и меня поддержало большинство. Когда же Серебровская заявила, что будет дорабатывать сценарий вместе с писателем Юрием Германом, все подняли руки «за». Участие Германа — полная гарантия успеха.
Подошел наконец черед моему сообщению. Я доложил, что за семь месяцев работы кинокомиссия нового состава обсудила около двадцати сценариев, шесть из них одобрила, они прошли через секретариат. Теперь же, к 30-летию кино, просим включить в ноябрьский план секретариата рассмотрение еще десяти работ кинодраматургов.
— Не десять сценариев, а один! — решительно произнес Софронов.
— Позволь, Анатолий Владимирович! Как один?!
— Повторяю: один. У вас есть в основном одобренный сценарий Серебровской. Вот его представьте — и хватит!
— Почему?
— План секретариата без того перегружен.
— Юбилей же кино! Как же так?..
Софронов вздернул брови:
— Садитесь, Дьяков! Вопрос решен. Все будет в порядке.
Я разнервничался, схватил папку, вышел из зала.
Вернувшись в комнату кинокомиссии, я сел за стол, ссутулился. Просидел так долго, потом положил голову на руки и… заснул. Так со мной бывает, когда нервы сдают.
Растолкала дежурившая уборщица Аграфена Степановна — тучная, расплывшаяся женщина.
— И-и-и, спит?! Чегой-то ты до дому не едешь? Аль жена не пущает? — Она тихо засмеялась.
— Устал, очень устал, Степановна!
— Да куда там не устать! Цельными днями и вечерами заседаем, потом за вами окурков не наметешься… Езжай, а то кабы дожжь не пошел. Запирать буду двери.
— До свиданья, Степановна.
— Стой! Скажи жене: завтрашний день у нас будут муку давать.
— Чего, чего? Какую муку?
— Крупчатку. Праздник скоро. Будем проздравляться.
…Подошел к остановке такси. Как зябко!.. Ни одной машины! Накрапывал дождь. Такси, такси, полцарства за такси!.. Но где они?.. Словно кнутом стеганула мысль: «Почему один сценарий?.. Это же ни в какие ворота не лезет!.. Это же, по сути дела, свертывание всей работы комиссии накануне юбилея кино на последние два месяца года!.. После праздников подам злую служебную записку Фадееву! Хотя бы пять сценариев, а то — один?!»
Засвистел порывистый, холодный ветер. Бушевал, подхватывал с тротуара сухие листья, бросал мне в лицо, бил в грудь. Словно разбушевались все ветры земные!.. Проносились автомобили с едва светившимися фарами. Я «голосовал». Никакого внимания!.. Чернота становилась все гуще. Казалось, иду в гулкую пустоту. «Ничего! Все будет в порядке!» — вспомнились слова Софронова. Конечно, в порядке! Пройдет эта буря, этот неприятный вечер, с тяжелым осадком после заседания, пройдет, как проходили тысячи других.
Я поворачивался спиной к ветру, а он хлестал и хлестал, гудел тысячами завывающих голосов.
