— Ну и что ж? На стройке ночей нету!
Поезд остановился. Я так и обомлел: море разливанное!
Ваня засучил брюки (новые и единственные!), прыгнул со ступенек вагона и — по колено!
— Пропадай все пропадом! — Он смачно выругался.
Мы шлепали по мутной холодной воде к заводской конторе.
Едва переступив порог, пожилая уборщица запричитала:
— Ой! Как выстиранные!.. Сымайте скорей одежу! Ой! Ой!
— Не раскиснем! — отмахнулся Ваня. — Директор где?
— Кудай-то поплыл… Да сымайте вы одежу!.. Гос-поди-и!..
Ваня схватил телефонную трубку.
— Силовую!.. Директор у вас?.. Мельницы!.. У вас Подклетнов? Да где же он? Клинкерный!..
Уборщица подсказала:
— По часам — обедать должон!
Мы помчались в столовую.
Подклетнов — там, в зале ИТР[10].
— Цемент на станции! — Ваня вытянул руки по швам.
— Знаю! Спасибо. Молодцы! Выручили… Часа два назад отцепили… Видите, что на белом свете творится!.. Сбрасывайте хламиды! Буду кормить вас по особому меню.
Сняв мокрые пальто и набухшие от воды ботинки, мы босиком последовали к директорскому столику. Только уселись, только притронулись к еде, как двери рванулись, точно от порыва ветра, и в столовую влетел рабочий в промокшем комбинезоне:
— Клинкерный затопило! Мельницы!..
Столовая вмиг опустела.
По заводскому двору со всех сторон неслись люди, кричали:
— Ве-едра!
— Лопаты-ы!
— Ве-едра, ве-едра давай!
— Метлы! Метлы!
— Пожарных! Скорей пожарных!
— Вы же босые!.. С ума сошли! — крикнул нам директор, вбегая в клинкерный склад.
Мы тоже вскочили туда, не зная, что делать, за что хвататься. Все завертелось перед глазами. Вода бурлила, словно хотела сорвать, смыть все препятствия на своем пути.
Весть об аварии на стройке цементного молнией донеслась в Подгорное. Железнодорожники, служащие учреждений, домашние хозяйки, старшеклассники и даже старики, которых со скамейки пушкой не подымешь, бежали к заводу, на аврал. Воду направляли в канавы, выносили в ведрах, выгоняли метлами из-под машин и станков.
Мы с Ваней вооружились ведрами. Я перестал ощущать холод. Ног не чувствовал, словно кто отрубил их. Иногда ведро выпадало из окоченевших рук, но я тут же подхватывал его, черпал мутную злую жидкость и тащил ее в канаву. Возвращался (сил уже едва оставалось) и с ужасом видел: воды будто и не убавилось!.. Однако это лишь казалось. Водяной зверь постепенно покорялся человеку. Не рычал, не бурлил, а только булькал.
Двое суток «плавала» стройка…
Купанье в подгорненской купели не прошло бесследно: я заболел экссудативным плевритом. Лежал в постели, пил сладковатую салицилку. Температура поднималась до сорока. Временами бредил. Вера и Мария Яковлевна установили строгий карантин: чтение газет, телефонные разговоры, посещения друзей — ни в коем случае! Наконец температура стала нормальной, боли в боку прошли, хотя слабость еще была: ходил по комнатам как пьяный. Товарищи получили ко мне допуск.
Первым явился Ильинский:
— Здравствуй, болящий! Я на пять минут, только на пять, по дороге на вокзал. Еду в Курск. Опять в Курск!.. Ну как — очухался? Отлично! И упавший поднимается, и больной выздоравливает!.. Рюмку бы коньяку тебе, а?.. Нельзя? Почему? Плеврит как раз лечат спиртным, рассасывается… Подумай только: на КМА ветрогоны «посеяли» в земле семь тысяч метров обсадных труб! Что делается, мама родная!.. Под суд их надо, сукиных сынов: еду расследовать… Какая температура? Пульс? Диета?.. Отлично! Знаешь, что вчера на «летучке» было? Ой-ой-ой-ой-ой!.. Раскритиковали передовую в пух и прах! И чересчур теоретическая, отвлеченная, сухая, как вобла, и тэде и тэпе. Швер слушал, слушал, только губы вытягивал, а потом вдруг: «Спасибо за критику. Это моя передовая!» Все поперхнулись, а Терентьева, главного критикана, чуть удар не хватил! Князев (он, хитрец, знал автора!) говорит: «Ну что ж, критика снизу — свидетельство энергии и творческой инициативы коллектива!» А потом выяснилось: Швер на себя все взял, а писал передовую Драбкин — заведующий промышленным отделом обкома! Ха-ха-ха-ха!.. — Он строго, поверх очков, взглянул на меня. — Через неделю приеду. Чтоб вихрем носился по редакции!.. Мама моя, опаздываю!.. До свиданья!.. Да! Еще… Нет! Потом!.. Бегу. Прощай!..
Наговорил с три короба, на одном дыхании, что-то еще хотел сообщить, но раздумал, метеором принесся, метеором унесся. Прямо как Репетилов в «Горе от ума»!.. Ну и Лев Яковлевич: горит и на лету не гаснет!
В тот же день пришла Клава — оживленная, с неизменным синим огоньком в глазах. Высыпала из кулька в тарелку раннюю клубнику.
— Тебе витамины нужны.
— Борису бы в дом отдыха… — сказала Вера.
— В этом году мы не смогли выехать на дачу, — сокрушалась Мария Яковлевна.
Примчались Котовы: Нюся — с букетом цветов, а мой друг и начальник — с бутылкой портвейна.
Не узнав даже, как я себя чувствую, словно ничего со мной не было и быть не может, не пожав никому руки, Котов развалился на кушетке и затараторил:
— На ходу клюю носом, честное пионерское! Вера, дай подушку — хрр-хрр-хрр!
— Перестань паясничать, Шура! — остановила Нюся. — Как тебе не стыдно! Даже ни с кем не поздоровался!
