— Але!.. Что у тебя в красном уголке после первой смены?.. Лекция? Отменить!.. Не спорь: согласовано!.. Политкружок проводи, но… да ты слушай, слушай!.. Проводи как цеховое профсоюзное собрание, понятно?.. Повестка? — Предзавкома почесал под кепкой, отчего на стол посыпались серые пылинки. — Пиши! Социалистическая помощь… тире!.. Тире поставил?.. коммунистическая… фаза… Нет, не годится! О социалистической помощи первенцу пятилетки Подгоренскому цементному… в чреве индустрии!.. Да это я в шутку! В «чреве индустрии» вычеркни… Кто докладчик? — Он прикрыл ладонью трубку (в ней еще жужжали слова). — Который из вас докладчик?
— Иван Ельников. Комсомолец. Ударник, — сказал я.
— Але!.. Пиши: Иван Ельников. Слушай далее! Из клуба притащи трибуну. Обстановка требует, понятно? С директором согласовано. Явку обеспечить на все сто!
Мы с Ваней шагали по заводскому двору, направляясь в цех помола.
— Ну и крепок этот пред! — говорил Ваня. — На коне не объедешь. Но мы… вроде обскакали!
В красный уголок цеха пришли начальник, рабочие, мастера, секретарь партячейки, члены цехкома. У окна стояла высокая громоздкая трибуна, задрапированная кумачом. Было пыльно и жарко. А нам с Ваней еще и голодно: пообедать не успели (не стали торчать в очереди), а перехватили в буфете квашеной капусты с камсой.
Первым говорил руководитель политкружка — молодой лектор. Он привел, заглянув в блокнот, несколько цитат из речей политических деятелей, назвал имена мастеров «серого золота». Многие из них сидели тут же, в красном уголке. И закончил выступление, вылив, что говорится, воду на нашу мельницу.
— Социалистическое соревнование, как явствует из сказанного мною, строится на принципе товарищеского сотрудничества и взаимопомощи, на содействии отстающим со стороны передовых, с тем чтобы добиться общего подъема.
Дошла очередь до Вани. Он рванулся к трибуне.
— Товарищи ударники! — тоненькой фистулой воскликнул он. — Позвольте сначала передать вам…
Его прервал общий хохот. Ваня понял: трибуна-то высокая, и он скрылся в ней, как в деревянном футляре. Виден был только лоб и вздернутый кверху чуб. Ваня вынырнул из укрытия, словно пловец из стремнины, махнул рукой (будь ты неладна!), отошел в сторону и с достоинством завершил приветствие. Веселая сценка оживила цементников и вызвала симпатию к приезжему комсомольцу.
Ваня подробно рассказал о трудностях на стройке, об изобретательской смекалке своих товарищей. Пример за примером, факт за фактом… Убедившись, что почва подготовлена, Ваня перешел во фронтальную атаку.
— А вот скажите, чем заменить ваш цемент, товарищи новороссийцы? Нечем! Даже золотом не заменишь! Нам требуется всего-навсего три вагона! И не в конце апреля, как запланировали в Союзцементе, не в середине, а завтра, в крайности — послезавтра. Иначе завод в срок не пустим. А приказ пятилетки — это все равно что приказ на войне!
Аплодисменты, шум голосов перемешались с отдаленным грохотом цементных печей, напоминавшим канонаду.
Первыми объявили себя мобилизованными комсомольцы мельниц. Вызвали на соревнование рабочих и мастеров смежных цехов: перекрыть сменное задание на девяносто тонн, а на дополнительный заработок приобрести облигации займа.
Всю третью смену мы провели на заводе. Пыль, будто дым сражения, застилала свет электрических лампочек. Постепенно я свыкся с грохотом. Он уже для меня не походил на артиллерийскую стрельбу, а скорее — на гул волн в штормовом море.
К Ельникову подбежали ребята, что-то прокричали ему на ухо. Ваня натянул спецовку и — к печам, на подмогу.
Председатель завкома нашел меня в цехе обжига.
— Ну, кажется, «чрево индустрии» насытим! — сказал он, облизывая запекшиеся губы. — Видал, какие у нас орлы!
Утром была послана телеграмма-«молния» Подклетнову: «Везем цемент».
…В теплую апрельскую ночь со станции Новороссийск отправлялся в Москву по «зеленой улице» тяжеловесный состав с различным оборудованием для новостроек столицы. К составу прицепили и три вагона с цементом до станции Подгорное. Даже темень не могла скрыть на дверях вагонов крупных меловых букв: «Даешь 5 в 4!»
В Подгорное мы возвращались в купе мягкого вагона. Удобства эти хотя и не были предусмотрены условиями командировки, но моральное право на них мы имели. Никого, кроме меня и Вани, в купе не было. Мы покачивались на пружинных диванах, накрытых белыми чехлами. Ваня вслух раздумывал:
— Мне надо образование пополнять… Поработаю еще с годок, а там подамся на учебу. Мечтаю на инженера… А возможно, буду врачом.
Он вскоре начал похрапывать.
Я глядел в окно вагона. Туча нависла недвижимой стеной. Накрапывал дождь. Через минуту-другую он разошелся. Крупные капли стучали по стеклу, словно предупреждали: «Торопитесь, торопитесь!» Торопимся. Цемент едет, едет, никуда не денешься — едет!..
…Замедляя ход, поезд приближался к станции Подгорное. Гудел страшной силы ливень. Ваня прильнул к окну.
— Наши вагоны! — вскрикнул он.
— Где?
— Да вон, на запасном!.. Тьфу!.. Неразгруженные!
— Может, не наши?
— Наши, наши!.. «Даешь 5 в 4!»… Почему их не разгрузили?
— Наверное, ночью пришли.
