— Вы и должны быть бойцом… Ну как, акклиматизировались в сельхозинституте?.. И новую аппаратуру установили? Прекрасно… В чем, где нужно помогать? Выкладывайте все как на духу!.. А вы, Котов, слушайте и разумейте. В Воронеже с вас отнюдь не снимаются шефские обязанности.
— Всегда готовы, товарищ Варейкис, — ответил Котов. — Но есть орешки не по нашим зубам.
— А именно?
— Наркомфин так урезал смету научной станции, что не только сотрудников, но и цыплят не прокормишь!
— Бальзаковские гобсеки! — пробурчал Швер, вытянув губы. — Безмозглые скупердяи! Копейки экономят, а тысячи в трубу пускают!
— Запишем! — Варейкис сделал отметку на откидном календаре. — Еще что?
— Видите ли, Иосиф Михайлович… — Чижевский заволновался. — Большинство моих работ уже более десяти лет пылятся в архивах!
— В наших больницах смотрят на ионизацию, как на детскую забаву, — с горечью заметил Швер.
— Хотят жить по старинке, — улыбнулся Котов. — На костылях плетутся по дорогам науки.
— А вы, газетчики, сидите у моря и ждете сводку погоды? — ироническим тоном спросил Варейкис. — Выступайте в печати! Критикуйте! Пропесочьте как следует медиков-консерваторов!.. Давайте мыслить здраво: без деловой, обоснованной критики с ними каши не сваришь!
— Что больничные медики, Иосиф Михайлович, когда академик Завадовский высмеивает мою гипотезу, в которой ровным счетом ничего не разумеет, — разбитым голосом сказал Чижевский. — И с «ученым видом знатока» осмеливается ее отвергать. Подай ему на блюде результат в чистом виде!
— В чистом виде, говорите?.. Постойте, постойте, по» стойте… — Варейкис подошел к книжному шкафу. — Если мне память не изменяет, то в «Диалектике природы» Энгельса…
Не договорив и заметно сосредоточившись, он вынул том и в руках с ним вернулся в кресло, стал перелистывать.
Последовала короткая пауза. Стенные часы отбили очередные пятнадцать минут. Я сидел, точно запертый на ключ, не проронив ни слова. Ждал какого-то поворотного, смелого решения, предчувствовал его. Иначе — зачем же Варейкис пригласил Чижевского и всех нас?
— Да! — Варейкис гулко придавил ладонью раскрытую страницу. — Так оно и есть!.. Энгельс писал: «Формой развития естествознания, поскольку оно мыслит, является гипотеза… Если бы мы захотели ждать, пока материал будет готов в чистом виде для закона, то это значило бы приостановить до тех пор мыслящее исследование, и уже по одному этому мы никогда не получили бы закона».
Чижевский задвигался на стуле.
— Вот — пожалуйста! — воскликнул он. — А Завадовский обвиняет меня в вульгарном подходе к научной проблеме!
Варейкис порывисто встал и заходил мерными шагами по кабинету.
— Да, дорогой профессор… Над Колумбом смеялись, Пастера объявили шарлатаном, Гегеля обвиняли в невежестве, Мечникова выжили из царской России… Но все это в прошлом. Теперь если и возникнет нечто подобное, оно будет пресечено в корне!.. Работайте, Александр Леонидович, спокойно и уверенно. — Он тепло улыбнулся. — «Коммуна» издаст ваши труды. Думаю, у наших книгоиздателей хватит для этого и желания и бумаги. Как, Швер?
— Вполне!
Чижевский с заалевшим лицом вскочил со стула:
— Иосиф Михайлович! Не нахожу слов благодарности!
— Не вы меня, а все мы должны благодарить вас за принципиальность и настойчивость.
— Я, знаете ли, бесконечно признателен вашему издательству, и особенно — вот им! — Чижевский кивком головы указал на Швера и меня. — Выпустили первую «ласточку». Покажите!
Я робко вытащил из портфеля сигнальный экземпляр тоненькой книжки (первая моя изданная работа) — очерк о научных поисках Чижевского. На цветной обложке художник нарисовал двух подопытных цыплят на весах. Видно было, что одна чаша явно перетягивает. Варейкис принялся рассматривать книжку. Мое волнение росла с каждой секундой.
— «Революция в птицеводстве»… Гм! Громкое название… Возможно, и правильное… А этого цыпленка, что перевешивает, ионами, видать, кормили?
— Совершенно верно!.. Хотя опыты далеко не закончены, — сказал Чижевский, — и ряд сложных вопросов остается еще открытым, все же считаю такое издание полезным и, в значительной мере, обоснованным. Мои шефы действуют!
— И пусть продолжают в том же духе! — Варейкис листал книжку. — Так вот, поимейте в виду, Александр Леонидович: появятся рогатины — здесь ли, в Москве ли, — сигнальте. Будем бунтовать!
Раздался телефонный звонок.
Варейкис снял трубку. Лицо его постепенно мрачнело.
— Не было печали, — сказал он, закончив разговор. — В июне мы должны дать первый цемент, — объяснил он Чижевскому. — Наш Подгоренский завод — ударная стройка пятилетки… Миллион бочек портландцемента в год — штука немалая. И вот, не угодно ли, директор завода звонит, что правительственный срок под угрозой!
Он нажал кнопку звонка. Повернулся к Шверу:
— Надо, чтобы «Коммуна» организовала что-нибудь такое… зажигающее цементные печи!
— Сообразим! — пообещал Швер.
В кабинет вошел Борис Петрович. Варейкис попросил его быстренько дозвониться в Москву, к Орджоникидзе, а потом вызвать к телефону директора харьковского завода имени Шевченко (там задерживают транспортерную ленту для подгоренцев).
