Я открыл глаза. Солнце светило прямо в окно. Мои тонкие бежевые занавески на окнах совершенно не смущали его, уж больно ярко оно пыталось пробиться сначала через эту скромную преграду, а уж потом через мои закрытые веки. Оно победило. И в помощь солнцу пришел Буч, который заливался звонким лаем. Я посмотрел в телефон, время было 9:30, а на календаре — десятое июля. Боже мой! Десятое июля. Хагги! Я решил позвонить маме и попросить ее уговорить дедушку не продавать Хагги. И сделать это так, чтобы я не оказался ябидой, то есть мама должна была сама все повыспрашивать у деда, а потом попросить его не продавать одного утенка.
Я вышел на улицу. Дедушка был во дворе, чистил птичник. Я поздоровался с ним, потом накормил утят, налил воды в их поильник и отдельно в их искусственный водоем. Присел рядом с поильником на корточки, и ко мне с противоположного угла птичника неуклюжими шагами двигался мой Хагги. Я, наверное, впервые за все время взглянул на него вот так со стороны, как будто это был не мой утенок, а просто один из всех утят, ничем мне особо не приметный. Я смотрел на его походку, на то, как он выглядит по сравнению с другими утками. Вот он идет ко мне, переминаясь с лапки на лапку, крякает, словно здоровается. Да, он меньше других, но в последние дни, когда уже начал есть со всеми из кормушки, значительно подрос. По сути только из-за небольшой разницы в размере и можно было его отличить от других уток. Или нет? Или все-таки в нем было что-то особенное, за что я выделяю его из всей массы? Или это особенное в нем особенно только для меня?
Хагги подошел прямо ко мне, сначала зашел справа, потом слева, потом постоял у моих колен, все время пытаясь крыльями приподнять себя ко мне навстречу.
— Хагги, — сказал я. — Привет, мой хороший.
— Кря, кря….
Я взял его в руки, он клювом начал проходить по моему лицу, что меня очень раззадорило, и я засмеялся. В этот момент мой взгляд случайно скользнул в сторону дедушки. Он стоял и смотрел на нас с недовольным лицом, потом с очень показным видом отвернулся и продолжил свою работу.
— Десятое июля, Хагги, сегодня уже десятое.
Я пошел в дом и решил провести переговоры с мамой, пока дед занят. Он не должен был слышать, что я подговариваю ее. На музейном экспонате я одну за одной крутил ячейки с цифрами маминого сотового номера телефона.
Да уж, как же это долго набирать номер на таком телефоне, вот сейчас все просто, нажал на имя «мама» один раз и уже идет гудок. И тут в трубке что-то затрещало, защелкало, и начали раздаваться очень плоские напористые громкие гудки, при чем гудели они не ровным тактом, а то прерывисто, то долго. Я держал трубку и ждал. Эти гудки меня смущали, я подумал, что что-то не так набрал, потому что всегда, когда я звонил маме со своего телефона, гудки были ровные, а тут творилось не понятно что. Я уже хотел сбросить гудки, как в телефонной трубке услышал родной голос.
— Алло, аллооо, папа, аллоо! — было слышно, что мама пыталась говорить громче обычного, словно надрывая голос, но звук из трубки все равно был тихим.
— Алло, мам, это я, Лёня, — тоже, стараясь говорить громче, отвечал ей в трубку.
— Алло, плохо слыш… Лёня, это ты, сынок? Что-то случилось?
— Мам, мне нужно с тобой поговорить. Ничего не случилось пока, но может случиться, если ты не поможешь, — в трубке вдруг стало тихо, а потом снова что-то затрещало. — Мам, ты меня слышишь?
В трубке была тишина, затем словно с середины фразы мама снова появилась в трубке.
— …жает папа …ня на ….. дня, слышишь, Лёнь? Я. ень соскучилась.
— Мама, мама, мне нужно с тобой поговорить! Дедушка хочет продать моего утенка, я спас его, а его купят, чтобы сварить из него суп, — мне хотелось рассказать маме все по порядку, но во время того, как я выпаливал эту фразу, мама параллельно со мной говорила своё.
— Лёня, сынок,…шу те… …. случилось, папа по…..
Тут я понял, что она меня совершенно не слышит, что я тоже слышу только половину из того, что она хочет мне сказать. Моя грудная клетка наполнилась слезами от обиды и безысходности моего положения. Я чувствовал, что сейчас эти слезы градом накроют меня, мне стало невыносимо тяжело внутри.
— Пока, мам, — еле выдавив из себя, повесил трубку.
Я побежал в свою комнату, упал на кровать и уткнулся носом в подушку, чтобы только она стала соучастницей моей слабости и моего горя. Я плакал так сильно, чтобы можно было освободить из себя хоть немного этого груза, накопившегося за эти дни. Даже не знаю, сколько прошло времени, но понемногу мне стало легче. Тут я услышал, как около нашего двора припарковалась машина. Я выглянул в окно. Дедушка протянул руку мужчине, и они крепким рукопожатием поприветствовали друг друга. Было слышно не очень хорошо, но я понял из доносившихся фраз, что речь шла о покупке утят. Потом этот мужчина сел обратно в свою машину и уехал.
Я вышел из дома и спросил у деда:
— Кто приезжал?
— А, это Федор Ильич с ярмарки, мы раньше работали вместе, а после того, как вышли на пенсию связь поддерживаем. Сейчас он спешит, заходить на чай не стал.
— А зачем тогда он приезжал?
