Мне было тогда шесть лет. Наша семья жила на окраине города в одноэтажном доме рядом с дорогой, ведущей из центра в аэропорт. Дом был до такой степени старым, что буквально на глазах рассыпался. Его внутренняя часть выглядела сносно, а вот наружная – катастрофически. Но мой отец не помышлял его ремонтировать, ибо говорил, что нам в нем все равно не жить и что мы вот-вот переедим в новую квартиру.
Отец, мать и я радовались перспективе переезда, а вот бабушка, наоборот, очень переживала из-за этого: она, как большинство пожилых людей, держалась за все привычное. Но в один прекрасный день она смирилась с мыслью о переезде. Как-то она сказала: «Все равно мне умирать здесь».
После этих ее слов мне часто приходилось слышать от матери, что бабушка болеет, а потому я должен быть с ней ласковым. Не замечая никаких признаков болезни у бабушки, я не мог понять: чем же она болеет? В итоге по своей наивности, я пришел к тому, что мать говорит мне о бабушкиной болезни только потому, чтобы я всего-навсего не шалил, когда она приглядывала за мной.
Ошибочность своего детского суждения я понял тогда, когда в одно солнечное утро, оставшееся в моей памяти как серое и туманное, я увидел заплаканные глаза матери, печальное лицо и растерянный взгляд отца, а потом бездыханное тело бабушки на ее всегда белоснежной кровати. Мужественная женщина скрывала от меня свою тяжелую болезнь, вот я и не мог тогда разобраться. Я долго плакал у ее кровати: слезы лились из моих глаз так, что все происходящее вокруг я видел расплывчато, будто через стекло, по которому потоком стекала вода.
После смерти бабушки меня, оставшегося без присмотра, определили в детский сад. Поначалу меня провожала туда мать, а потом я стал обходиться без ее сопровождения. Мать лишь переводила меня через дорогу, а дальше, примерно с полкилометра, что оставалось до детского сада, я топал один, напичканный ее инструкциями: ни с кем никуда, не сворачивать с дороги, никого не трогать и так далее в том же духе. Надо сказать, что ее напутствиям я следовал не всегда.
Мать стала отпускать меня в сад одного, потому что, во-первых, считала меня вполне самостоятельным мальчиком, а во-вторых, время тогда было спокойное. Таких уродов, которые могли бы чем-то навредить малому ребенку, еще не было. Во всяком случае, в нашем районе, где друг друга все знали, их точно не было.
Но обратно из детского сада меня не отпускали одного. Воспитатели не могли взять на себя такую ответственность. И это несмотря на то, что по своей смышлености, как считали они, я должен был уже ходить в школу, а не в детский сад. Так что домой я возвращался с матерью и, как правило, из всех детей детского сада его стены покидал последним.
Рядом с детским садом стояло здание, окруженное железной оградой. Дом, где располагался детский сад, тоже был с железной оградой, но она бала такой жиденькой, что через нее с любого места мог пролезть взрослый человек, тогда как через ту ограду могла проскользнуть разве что мышь. Причем, ограда детского сада была красивой, а та – ужасной, придававшей и без того не радевшему глаз зданию зловещий вид.
Это было добротное старинное здание, но со своими темно-серыми стенами и зарешеченными овальными окнами, оно напоминало мне маленькую крепость, это в лучшем случае, а в худшем – тюрьму времен царя гороха.
Когда мы, детсадовские дети возвращались домой, там во дворе дома играли дети нашего возраста. Поначалу я подумал, что этот дом такой же детский сад, как и наш, но потом с каждым новым днем стал понимать, что это не так, ибо дети там были совсем другие. Они были одеты убого, вели себя как-то дико, а главное я никогда не видел, чтобы за ними приходили их родители.
Как-то раз, проходя с матерью мимо этих странных детей, я, указывая на них, спросил у нее:
– Мам, а что это?
Мать, у которой никогда не сходила с лица улыбка, помрачнела и, как бы ни желая об этом говорить, после долгой паузы все же ответила:
– Это детский дом, сынок. Там живут дети, как видишь.
– А почему они не живут дома? – продолжал выяснять я.
– Видишь ли, у них пока нет дома, – сказала она и нежно погладила меня по голове. Сейчас я догадываюсь, что она подумала, погладив меня.
– Что ты говоришь? Если у них нет дома, то где же живут их родители? – не успокаивался я.
– Но у них нет родителей, – пояснила мне мать.
Я возмутился:
– Откуда они взялись, если у них нет родителей?
– У них были когда-то родители, а теперь нет…
– Они умерли, как наша бабушка? – предположил я.
– Да, – с грустью сказала мать.
Еще свежа была рана, полученная мною смертью бабушки, а я вновь содрогнулся ужасной стороной жизни. По моей еще неокрепшей натуре был нанесен второй удар, вызвавший у меня невыносимую боль и горечь. Представив себя на месте этих детей, я испытал страх и всепоглощающую тревогу.
Наконец, я узнал, что это был за дом. Я искренне жалел его маленьких обитателей, которые часто прилипали к ограде и смотрели на нас, когда мы – детсадовские дети – проходили с родителями мимо них – детдомовских.
