Шеф взял отложенные мною три купюры и сравнил их номера с номерами, которые были выписаны у него на листке бумаги.
– Вы точно определили фальшивку, а она высокого качества, – не без восторга произнес он. – Не всякая машинка ее распознает. И давно у вас этот талант?
Вспомнив свое кошмарное состояние, когда Константин сообщил мне о моем увольнении, я ответил:
– Судя по всему, он появился не так давно.
– Я рад, что у меня работают такие таланты, – сказал шеф с самодовольным видом, откинувшись на спинку кресла.
– Но я уже не работаю у вас, – напомнил я ему. – Меня уволили.
– Кто посмел?! – возмутился он.
До меня стало доходить, что я немного чокнулся, а чокнутым все нипочем. Нисколько не испугавшись его грозного вида, я сказал:
– Вы.
– Я?! – невинно отреагировал он.
– А кто же принимает такие решения? – злорадствовал я.
– Вы остаетесь на работе, и с сегодняшнего дня будете получать вдвое больше.
– Спасибо. Значит, я могу получить сегодня еще триста долларов? – выдал я с наглым видом.
– Конечно, – усмехнулся шеф. – Идите и получите. Да, и позовите мне кассиршу, которая выдала вам деньги.
Я шел домой с настоящими деньгами и с уверенностью в завтрашнем дне. Я в полной мере осознавал, что мой новоявленный талант на ощупь распознавать фальшивые купюры – результат моей чокнутости. Я чуть свихнулся, и сразу оказался востребованным.
Я понял одну простую вещь, что сейчас, чтобы жить и спокойно воспринимать происходящее, надо быть чокнутым или хотя бы не таким полным идиотом, каким был я до недавнего времени.
По дороге домой я несколько раз заливался смехом. Я смеялся и не мог остановиться, поскольку это было не в моей власти. Прохожие шарахались от меня, как от чумного, а мне было все равно, ведь я тронутый.
В этот знаменательный для меня день мой сын получит от своего чокнутого отца новую игрушку, а моя супруга Леночка получит от своего чокнутого мужа туфли, чтобы, наконец, иметь возможность выходить из дому.
Привет чокнутым!
Да здравствует бред!
Ура абсурду!
На центральной площади небольшого города у доски афиш и объявлений стоял чернявый парнишка, который большую часть своей жизни провел в казенных домах: сначала в детском доме, а потом – в детской колонии, где по причине своего заикания получил прозвище Заика. Заикание было не единственным его недостатком: кроме дефекта в речи он имел дефект и в зрении – его один глаз несколько косил. Поэтому его часто называли еще и косым. Вообще, называли его по всякому, но только не родным его именем. Никогда. Если спросить у него, как его имя, он сразу и не вспомнит.
Пробегая взглядом по доске, он лузгал семечки, по одной вынимая их из засаленного кармана пиджака. Помимо пиджака на нем были рубашка в цветочек и белые брюки. Впрочем, назвать его штаны белыми язык не поворачивается, скорее, от той грязи, что была на них, темно-серыми. Обут он был в сандалии, через которые просматривались его носки с дырами.
Наконец, он остановил свой взгляд на одной из афиш. Шмыгая носом, он стал читать – вслух и по слогам: «Впер-вые в на-шем го-ро-де те-атр…»
– Дядя, ты в школе двоечником был? – сказал взъерошенный мальчишка, этакий сорванец лет девяти, который оказался невольным очевидцем его чтения. – Давай я тебе все быстро прочту, а ты мне за это рубчик дашь.
Заика бросил на малыша пренебрежительный взгляд и, оглядев его с ног до головы, произнес:
– Ты щас у меня не рубь п-получишь, а п-подзатыльник.
На его угрозу мальчишка показал ему фигу, после чего дал деру.
– П-поймаю, штаны сниму и з-задницу надеру, – крикнул ему вдогонку Заика и как ни в чем небывало продолжил читать.
К Заике подошел его приятель по прозвищу Медведь. Его взгляд был тяжел и мрачен. Этот же, получил свое прозвище из-за тучности и большого роста – тоже в колонии, но только во взрослой. На нем были штаны в ярко-выраженную полоску и красно-белая футболка, которая обтягивала его так, что были заметны все жировые складки на его большом животе; казалось, что если он сделает глубокий вздох, то футболка лопнет, как шар.
На каждом пальце его правой руки, кроме большого, была вытуированна одна буква, что все вместе они составляли слово: «Жора». Это было его имя.
Увидев на асфальте плевки и шелуху от семечек, Медведь недовольно покосился на Заику:
– Чморик, тебя не учили в детском доме порядку? Посмотри, сколько ты мусора развел вокруг себя.
– Да ладно тебе, – отмахнулся Заика. – Тебе что, больше всего надо?
– Это я говорю тебе, дуралей, что если хочешь иметь со мной дело, то учись аккуратности. Понял?
– Понял, – буркнул Заика, скривив лицо.
Медведь положил руку на плечо Заики.
– Эх, Заика, Бог, видимо, здорово хохмил в тот день, когда ты родился.
Заика оскорбился. Отдернув плечо от его руки, он сказал:
– А ты, а ты, к-когда родился, Бог в тот день п-плакал, во!
Медведь снисходительно покачал головой.
– Ладно, что у тебя?
– Вот, – указывая на афишу, произнес Заика. – К нам п-приехал театр.
– Ну и что? На голых телок меня приглашаешь посмотреть?
Заика скорчил недовольную гримасу.
