Я радовался, что выявил суть проблемы Рэйко, и надеялся, что на следующем сеансе у нее уже не будет ни намека на тик. Кроме того, я рассчитывал добавить к своим исследованиям новые наблюдения, сделанные во время сеансов, и каждый вечер посвящал чтению.
Акэми с холодной усмешкой наблюдала за тем, как я с головой ушел в эту работу. Я собирался на основе случая Рэйко написать статью, поэтому делал подробные заметки и велел своему ассистенту Кодаме тщательно хранить все документы. Акэми считала, что я уделяю Рэйко слишком много внимания, поэтому как-то раз она заявила:
– Зря стараетесь. Прилагаете такие усилия, и все напрасно.
Я человек мирный, ссоры не люблю, поэтому только отшучивался:
– Похоже, это тебе нужен психоаналитик.
– Вот и займитесь мной. Будет интересно. Всплывут все ваши неблаговидные истории. А если о них узнают в научном сообществе? – едко парировала она, словно жена, хотя вместе мы не жили.
Все, что я прочитал с целью улучшить свои методы, вызвало у меня интерес к дазайн-анализу[4] – естественно-научному подходу к изучению нервных заболеваний, разработанному на основе работ швейцарского ученого Бинсвангера[5]. На этот подход серьезно повлияла экзистенциальная философия Хайдеггера[6], а уход от фрейдизма, который через общие представления о психоанализе слепо отвергал обычного, живого человека, позволял точнее объяснить сущность человеческого бытия. На основе клинических исследований, проведенных, в частности, психиатром из Цюриха Медардом Боссом[7], эта школа разработала доброжелательный и беспристрастный подход к наблюдению за человеком, основанный на глубоком философском видении.
Согласно идеям этой школы, чтобы выявить причины различных сексуальных извращений, недостаточно обнаружить полученную в детстве психологическую травму. Возможно, извращение как таковое – это поражение, утрата или заблуждение, но в основе своей оно, как и нормальный сексуальный акт нормального человека, есть попытка любой ценой достичь «любви во всей ее полноте», а через особый опыт эротического слияния познать «возможность бытия в любви».
В Японии этот научный подход пока распространен мало, но в нем достаточно ответов на вопросы, которые в последнее время приходили мне в голову. Кое-что роднит его с американским неофрейдизмом.
Фригидность не имеет ничего общего с сексуальными извращениями, но, поскольку Рэйко, судя по всему, сознательно или бессознательно использовала ее в качестве оружия самозащиты, было бы слишком просто воспринимать фригидность только с негативной точки зрения, как некий «отказ». Разве не должны мы видеть и положительную сторону – те усилия, которые Рэйко бессознательно прилагала, чтобы с помощью этого оружия или брони «достичь любви во всей ее полноте»? Но неужели единственный способ достичь этой «полноты» – найти бесследно исчезнувшего старшего брата Рэйко? Вот уж вряд ли.
Человек – очень сложное существо: он намеренно воздвигает препятствия на пути к вожделенной цели. Если считать фригидность Рэйко препятствием, которое она сама себе воздвигла, получается, что ее цель – цветущий сад плотских удовольствий, тот самый рай несравненных наслаждений, куда редко получают доступ девяносто девять процентов женщин.
И тогда ее фригидность, скорее всего, лишь доказательство отчаянного идеализма.
Я думал об этом каждый вечер, снова и снова перечитывал свои записи, искал, не упустил ли чего-нибудь. Постепенно я понял, что мы еще не проанализировали ее жениха, ее троюродного брата, – «ненавистного» человека, который совсем юной лишил ее невинности и был главной причиной ее затянувшегося пребывания в Токио. Я всячески пытался вообразить его, но ничего определенного в голову не приходило. Поэтому я решил, что на следующем сеансе попробую немного углубиться в этот вопрос, чтобы понять связь между ненавистью Рэйко к жениху и образом ее пропавшего брата.
Как показали дальнейшие события, интуиция меня не обманула: с прискорбной точностью я попал в яблочко.
В день приема я, изнывая от нетерпения, ждал Рэйко, но она так и не появилась. Она даже не удосужилась позвонить и предупредить, что не придет.
Я сердился и строил самые разные предположения.
Лишь одно внушало мне оптимизм: Рэйко повела себя, как любой неблагодарный пациент. Благодаря моему успешному лечению она впервые услышала с Рюити «музыку», на радостях они обо всем забыли, отправились путешествовать, и она выбросила из памяти гнетущую атмосферу кабинета психоаналитика.
Другое предположение было малоприятным: сопротивление Рэйко усилилось, из страха перед проницательным анализом она меня возненавидела, и теперь одна мысль обо мне вызывает у нее отвращение.
Первая версия вызывала во мне некоторую ревность, поэтому я склонялся ко второй, но в таком случае вынужден был признать свой провал как психоаналитика. Как бы то ни было, в тот день я оказался в состоянии, бесконечно позорном для человека моей профессии.
«Вот видите», – взглядом намекала Акэми. Она ничего не говорила, но явно радовалась, что ее ожидания оправдались.
