Выбор одежды – тоже в некотором роде проявление симптомов болезни. Одежда скрывает и одновременно выражает подавленные желания. На этом лице без макияжа, под этим траурным платьем я разглядел одно – радость.
– Сегодня сеанс проводить не будем, – сказал я. – Я прекрасно понимаю, в каком вы сейчас состоянии. Давайте вы расскажете мне обо всем, как другу. Но нам все равно придется пройти в кабинет, там нам будет спокойно.
– Да, пойдемте, – отозвалась Рэйко. – Я так хотела попасть в кабинет. Приехала в Токио и сразу направилась к вам.
Я не понял, из смущения или из вредности она не сказала: «Я хотела вновь увидеть вас». Но едва я упомянул кабинет, в ее глазах вспыхнула радость, как у ребенка, которому дали конфету, и это придало мне сил.
Тут появилась Акэми в белом медицинском халате и неприветливо произнесла:
– Вот и вы. Давно не виделись. Заплатите, пожалуйста, за пропущенные сеансы.
– Нельзя ли потом?
– Нет, вносить плату – это часть лечения, – твердо ответила она и взяла деньги.
Я не стал ей мешать. Отдав деньги, Рэйко, похоже, немного успокоилась.
В кабинете она села, оглядела строгую безликую обстановку и сказала с глубоким вздохом:
– Здесь всегда так тихо. Нигде больше я не чувствовала себя как дома.
– Вам не жарко? Может, открыть окно?
– Нет, так даже лучше.
Она устроилась поудобнее. Как ни странно, телесный образ Рэйко, который я хранил в памяти в ее отсутствие, пропал, и передо мной снова был лишь комок расшатанных нервов, их запутанный клубок.
– Что с вами происходило, я понял из письма. Есть ли что-то, о чем вы не смогли упомянуть?
– Думаю, пиши не пиши, вы и так все поймете. Я снова целыми днями в странном состоянии и боюсь, что моя болезнь вернется.
– Вы заметили какие-нибудь симптомы?
– Нет, никаких, – уверенно ответила она. – Мне кажется, с тех пор, как я начала ухаживать за Сюн-тяном, я никогда не чувствовала себя настолько здоровой.
– Это хорошо, – неопределенно поддакнул я.
– И все-таки, доктор, в дни траура у меня было очень странное настроение. Думаю, вы сможете меня понять. Я так старательно ухаживала за Сюн-тяном, всем сердцем желала, чтобы он выздоровел, а когда он умер, погрузилась в ужасную скорбь, но не понимаю, почему день за днем какая-то часть души полнится счастьем. Я знаю, дело не в Сюн-тяне, но мое состояние, безусловно, исходит оттуда. Получается, я преданно ухаживала за ним, молилась, скорбела ради этого чувства покоя… Если его смерть и опустошила меня, то лишь потому, что мне пришлось распрощаться и с этим коротким счастьем, которым я наслаждалась вместе с ним. Я уже не могу отделить свои эгоистичные чувства от горя, которое испытываешь, когда смерть разлучает тебя с любимым человеком. Потому что Сюн-тян, которого я так ненавидела, и это необъяснимое счастье слились воедино, стали одним целым… Сейчас я скажу о самом неприличном. Когда после его смерти родственники собрались в больничной палате и я рыдала, прижавшись лицом к его руке, мне было так хорошо, что я почти теряла сознание, хотя мысль о разлуке с ним была для меня невыносима. Его лицо не было красивым, оно напоминало череп, но я была счастлива и хотела, чтобы меня положили в гроб вместе с ним. Я повсюду слышала музыку. Она омывала небо и землю, мягкими волнами плыла внутри и вокруг меня. Столь желанная для меня музыка была, похоже, похоронным маршем. Думаю, я очень грешная, ужасная женщина.
– Это нездорово – так издеваться над своей совестью, пятнать даже самые благородные чувства, – произнес я. – Подумайте вот о чем. Прежде вы ставили на первое место свои ощущения, а теперь полностью забыли о себе, посвятили себя умирающему человеку. Это освободило ваше тело и разум, дало возможность вашей женственности раскрыться во всей полноте. Психоанализ не ставит целью специально усложнять то, что можно истолковать просто. Оплакивать смерть жениха естественно, вам незачем чувствовать себя виноватой и грешной.
– Вы так хорошо все объяснили, – смиренно отозвалась Рэйко. – Слушая вас, я склоняюсь к мысли, что вы правы.
– Вам нужно просто принимать это ощущение, не мучая себя. Тогда все будет хорошо.
– Доктор, это невозможно! – внезапно с горячностью возразила она. – А вдруг ради того, чтобы я могла сохранить ощущение счастья, кому-то близкому придется умереть? Опять неизлечимая болезнь, страдания, муки? Я чувствую себя ужасной, грешной женщиной, готовой приносить в жертву одного человека за другим ради собственного удовольствия.
– Вы говорите, что готовы приносить людей в жертву ради себя, но на самом деле все не так. Ваш жених смертельно заболел по воле случая, а вы поехали ухаживать за ним по собственной воле.
– В том-то и дело… Я как стервятник. Ворон, который стремительно летит на запах смерти.
Затянутая в черное платье, без помады на губах, Рэйко действительно чем-то напоминала ворона.
– Мне кажется, все не настолько драматично.
– Нет, я сейчас поняла. Если я не стану драматизировать события, доходить до предела, «музыка» во мне не зазвучит. Вот какая я женщина.
