– Я же говорил! – восклицал ее отец, вполне, впрочем, осознавая всю тщетность своих жалоб. – Девушки очень упрямы, но с такими необдуманными решениями никогда не знаешь, как все обернется. Сейчас в нашем демократичном обществе принято давать детям все, чего их душе угодно, но даже после вечеринки на совершеннолетие они в свои двадцать лет ничего не знают о жизни и мужчинах. Поэтому для их же блага лучше, чтобы решения принимали взрослые, руководствуясь здравым смыслом. В прошлом многие девушки выходили замуж, даже не зная жениха в лицо, но супруги прекрасно уживались и были счастливы. А теперь девушки ищут недостатки в каждом встречном, родители им потакают, а в результате счастье уходит из-под носа их детей… Если я не позволил Рэйко разорвать помолвку, то лишь потому, что ждал, когда же она одумается. Я не хотел, чтобы это произошло при таких печальных обстоятельствах. Я очень жалею, что не поехал в Токио, не вернул Рэйко силой и не выдал замуж. Ну, что сейчас ни говори, прошлого не вернешь. Но Рэйко самоотверженно заботилась о женихе до самого конца – я уверен, он ушел в иной мир счастливым. Этим она частично искупила свою вину.
Некоторые родственники утешали ее иначе, например, так:
– Рэй-тян, я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Но Сюн-тян тоже виноват. Если бы он по-настоящему любил тебя, он должен был доказать свою страсть – поехать за тобой в Токио и привезти обратно, чего бы ему это ни стоило. Но он был слишком слабым, нерешительным, ничего не понимал в женском сердце, а значит, ты не просто так уехала, хотя и любила его. Подумать только, ему пришлось неизлечимо заболеть, чтобы тебя вернуть. Как это печально. Но хотя бы перед самой его смертью, забыв о своем тщеславии и упрямстве, ваши любящие сердца воссоединились. А это такое счастье!
Отец хотел оставить Рэйко в родном доме, но при виде ее отчаянного горя отцовская любовь и слабость взяли верх, и он снова позволил ей делать все, что она хочет.
Сама Рэйко сначала подумывала год оплакивать Сюн-тяна, носить траур и уединиться где-нибудь в горах. Но окружающие не хотели оставить ее в покое, а неуместные утешения лишь растравляли рану, и вскоре Рэйко овладело закономерное желание как можно скорее уехать из родного города.
И когда она, вопреки всеобщим возражениям, практически сбежала из Кофу в Токио, первым делом она пришла не к своему любимому Эгами, а в мою клинику.
Несмотря на весеннее тепло, центральное отопление в здании не выключали. В кабинетах, где было слишком жарко, пациенты сильнее нервничали, поэтому я регулярно открывал окна, но с улицы доносился шум машин, порывы ветра приносили с собой белую пыль, оседавшую на полированной столешнице… короче говоря, в то время все раздражало безо всякой причины.
В перерыве между сеансами я вышел в приемную, открыл окно, подставил лицо ветру, доказывая себе, что меня не волнуют шум и пыль, и посмотрел на толпу внизу. Внезапно я заметил женщину – она разглядывала афишу кинотеатра напротив. В руках она держала женскую дорожную сумку небесно-голубого цвета, в тон пальто, но под пальто одежда ее была темной. Сначала я подумал, что она кого-то ждет, но нет. Время от времени она бросала быстрый взгляд на наше здание, затем снова переводила глаза на киноафишу и без интереса смотрела, как на фоне разгорающегося сражения рвутся вперед танки, солдаты беспорядочно бегут из окопов – такие жестокие рекламные картинки девушкам обычно не нравятся.
Вскоре стало понятно, что она борется с желанием войти в наше здание, – тогда-то, глядя из окна четвертого этажа, я и узнал Рэйко. В ее сомнениях естественно было бы обращать особое внимание на окна моей клиники. Вывески у меня не было, но Рэйко не могла не знать, что из приемной открывается вид на фасад кинотеатра. Я помахал, но она не поднимала глаз на наши окна, так что привлечь ее внимание мне не удалось.
Если подумать, именно страх мешал Рэйко взглянуть на окно моей приемной. Ведь во всем огромном Токио именно за этим окном хранилась ее тайна. Вероятно, Рэйко в страхе воображала, как даже в ее отсутствие эта тайна за оконным стеклом распускается в лучах весеннего солнца, точно исполинский цветок в оранжерее.
В конце концов, решившись, она пересекла дорогу и вошла. Мне показалось, что с этого момента и до стука в дверь прошло несколько бесконечных часов.
По счастью, мне удалось встретить Рэйко невозмутимо, но меня поразило ее бледное, осунувшееся лицо без намека на пудру и губную помаду. Несмотря на причудливое украшение из циркона, ее черное платье с воротником под горло и длинными рукавами выглядело траурным нарядом. На белом лице жили только устремленные на меня большие, печальные, влажные глаза. Рэйко была идеальным воплощением «женщины в трауре», «скорбящей женщины». Именно ради того, чтобы сохранить себя в чистоте для «музыки», которую она услышала, поклясться в верности пережитому незабываемому сладострастию, она влезла в шкуру «святой».
