— Помоги-ка.
Она подняла коробку, поставила на стол. Он снял крышку.
Внутри были бумаги и фотографии.
— Это я, — сказал он. — Таким я был пять тысяч лет назад. Или восемьдесят лет назад.
Он достал одну фотографию. И прижал картинкой к груди.
— Может, ты меня возненавидишь, — проговорил он, глядя вдаль, волнуясь, но стараясь побороть волнение. — Я много раз собирался уничтожить эти вещи… Только от них никуда не деться. Прошлое нужно знать.
Он перевернул фото. Поблёкшее цветное изображение. Мальчик. Ни тени улыбки. Одет в шорты, ботинки, коричневую рубашку с галстуком. На голове пилотка.
— Мне было пятнадцать лет, — сказал Андреас. — Как тебе сейчас.
Оправившись от первого потрясения, она взяла фото в руки. Да, это Андреас. В лице старика сохранились черты этого мальчика.
Он достал ещё одну фотографию. Группа мальчишек в форме, с рюкзаками марширует по лесной тропе.
Он ткнул пальцем.
— Опять я. Видишь, как я счастлив?
Она кивнула.
— Гитлерюгенд, — произнёс он.
Повторил. Сделал паузу. Она молчала.
— Ты не уходишь, Сильвия?
Она покачала головой. Она не могла говорить.
— В гитлерюгенде были все. Все дети. Мы были счастливы. Я слышу топот наших ног. Наши песни. Мы любили петь, жить в палатках, маршировать, митинговать. Быть вместе. Мы чувствовали себя свободными.
Он помедлил. И взял дрожащей рукой следующую фотографию.
— Мы его любили, — сказал он.
Сотни мальчиков с суровыми лицами стоят шеренгами на стадионе. Перед ними, подняв руку в характерном приветствии, вышагивает Гитлер.
— Да, — повторил Андреас. — Мы его любили.
Он указал на мальчика в первом ряду.
— Гляди, какой я счастливый, Сильвия. Какая радость сияет в моих глазах.
Она смотрела на мальчика Андреаса, на старика Андреаса. И не могла выдавить ни слова.
— Довольно скоро я бодро и радостно отправлюсь на войну. И встреть я тебя тогда, я бы попытался тебя уничтожить.
Он закрыл крышку. В руке у него остались три фотографии.
— Ну что? Ненавидишь меня теперь? — спросил он.
Как разобраться? Как вместить это в голову? Этот мальчик… и этот добрый старик?
— Это не вы, — сказала она. — Сейчас вы другой.
— И тем не менее. Тот маленький Андреас жив в нынешнем. Юный и жестокий жив в немощном старце.
— Вы изменились.
— Да. Я изменился. Вместе с миром. Я попал в плен, и это меня спасло. Я оказался в Нортумберленде. Меня спасли леса, музыка, жаворонки и каменные топоры. И они продолжают меня спасать.
Он наклонился к ней чуть ближе.
— И ты меня спасаешь, Сильвия.
Он выпил чаю.
— Это история длиною в жизнь, — сказал он. — И скоро конец. Но чем ближе к концу, тем яснее, что, возможно, это история о надежде. Тот заблудший паренёк и нынешний трясущийся старец… История вселяет надежду.
— Конечно, Андреас!
— Остерегайся взрослых, которые хотят, чтобы дети ходили строем, — тихо произнёс он.
Потом они пили чай. Молча, вместе.
Дождик тем временем кончился, показалось солнце.
Андреас протянул ей фотографии.
— Забери их, пожалуйста, — сказал он. — Надеюсь, ты мне не откажешь.
Она приняла этот странный дар от этого странного парадоксального человека.
— Уничтожь их, если хочешь, — добавил он.
Она понятия не имела, зачем ей эти снимки, но чувствовала, что они останутся с ней навсегда.
Она положила их в карман куртки.
— Спасибо за замечательный рисунок, — сказал он. — Я буду его хранить.
Они пожали друг другу руки, и она вышла на улицу.
Ярко светило солнце.
Свет просачивался из окон и дверей клуба на тёмную улицу.
Сильвия и Габриель вошли вместе. С ними были ещё Энтони с Колином. Мама так и не вернулась.
Они подсели за столик к Андреасу. Перед стариком стояла кружка светлого пива, которую он поднял в знак приветствия.
Высокий мужчина, Майк, возился на сцене с микрофоном.
Повсюду музыканты: сидят за столиками, подпирают стены, пьют в баре. Там и сям спевки — поют приглушёнными, красивыми голосами. Музыка несётся со всех сторон: скрипки с аккордеонами, свистульки с барабанами. В тёмном углу старик жмёт на мехи, и его волынка жалобно стенает в ответ. На каждом пустом пятачке бесится ребятня.
К ним подсели Оливер и Дафна Додд. Он всё в том же старом твидовом костюме, она — в своём блестящем платье с красно-коричневыми цветами.
Оливер засмеялся.
— На том же месте в тот же час, — сказал он.
— Детка, привыкаешь потихоньку? — спросила Дафна у Сильвии. — К нам ко всем? И к этому месту?
Сильвия кивнула. Она не знает места лучше. Она отвечала и одновременно слышала себя как бы со стороны.
— Вот и мы всё тут любим, — обрадовалась Дафна. — Хотя мы, конечно, не много других-то мест повидали. Это вы, молодые, по всему миру путешествуете.
К Габриелю подошли приятели, спросили, будет ли он им сегодня аккомпанировать. Он ответил: да, возможно, но попозже.
И добавил, что сначала будет играть с Сильвией. Парни заулыбались.
Она покраснела. Они снова улыбнулись. Она снова покраснела.
— На чём играете? — спросил Оливер Додд.
Сильвия вынула из кармана свой инструмент и робко положила на стол.
— Господи боже! Полая кость! — воскликнула Дафна. — Можно потрогать?
Дафна взяла кость двумя руками — ровно так, как девушка тогда, в ночи.
