Тем временем Соледад сидела на уроке в колледже Святого Сердца и никак не могла сосредоточиться. Все ее чувства обострились до предела. Не находя причины своему беспокойству, она не слушала учителя и витала мыслями где-то далеко. Монахини то и дело призывали ее к порядку, но тщетно. Алгебра, геометрия, история, большая перемена и час молитвы прошли как в тумане. Рассеянно села она в трамвай, чтобы вернуться домой к обеду, и вдруг недоброе предчувствие усилилось. По мере приближения к цели девушке становилось все хуже: ее бил озноб, холодный пот выступил на лбу, словно она внезапно заболела. Ее охватило страстное желание поскорее добраться до дома. Над трамваем начало собираться темное облако, грозящее страшным градом. Весь остаток пути черная тень дурным знамением сопровождала трамвай.
Сойдя на своей остановке, на перекрестке, Соледад успела издали увидеть патрульную машину возле дома и — со спины — человека в белом, на которого двое полицейских надели наручники. Пинками и окриками они загоняли его в фургончик. Соледад ощутила укол в сердце — почему-то ей стало до боли жаль несчастного бродягу. Машина уехала, оглушая прохожих воем сирены.
Изнутри Жоан Дольгут сквозь слезы смотрел в последний раз на своего ангела. В темно-синей школьной униформе, в траурной тени неумолимо преследующей ее грозовой тучи, она с растерянным видом шла по тротуару легкой походкой, навсегда запечатленной в его памяти. Волны черного шелка, источающие аромат роз, который до сих пор снился ему по ночам, обрамляли бледное лицо. Ореол чистоты, почти святости, придавал ей сходство с печальной мадонной. Она приближалась к тому месту, откуда он удалялся, и его плач перешел в судорожные рыдания.
Неделя шла за неделей, а Аврора все никак не могла прийти в себя после произошедшего в Каннах. Она упорно не отвечала на звонки Андреу, надеясь и в то же время отчаянно боясь, что он перестанет звонить. Эта любовь пугала ее.
В ту похожую на сон ночь в отеле «Карлтон» она обнаружила, что так недолго и вовсе себя потерять — поддаться соблазну, утратить волю, сдаться на милость эмоций... Эти-то эмоции и ввергали ее в панику, так как никогда прежде она не испытывала подобного и, следовательно, понятия не имела, как с этим справляться. Поэтому на рассвете она ушла на цыпочках, шарахаясь от собственной тени, не разбудив его и не оставив записки. Вскочила в первый же автобус, чтобы поскорее вернуться в Барселону, в свою серую и скучную, зато такую безопасную повседневность.
Как ни трудно ей стало сосредоточиваться, Аврора продолжала аккуратно посещать занятия с Борхой, ни сном ни духом не подозревая о его родственных связях с Андреу. Мальчик был само очарование, и она потихоньку начала к нему привязываться. Ей хотелось сделать из него настоящего пианиста. Он старался изо всех сил, и потому она имела все основания верить в успех. У него даже прорезались способности к композиции. Ей оставалось только подтолкнуть его, придать немного умеренности в себе. Вообще-то это задача родителей, но Аврора с удовольствием взяла ее на себя.
Встреч с Ульядой в Борне, и прежде не слишком частых, она теперь избегала как чумы, боясь, как бы инспектор своим чутьем ищейки не уловил ее изменившегося отношения к Андреу. К человеку, которого они столько раз возмущенно критиковали в два голоса. Она не представляла, как станет объяснять свои чувства постороннему, пусть и проявившему себя бескорыстным, преданным другом. Да и трудно признаться в чем-то, чего сама до конца не понимаешь. Поэтому, хотя ей и нравилось навещать дом старого Дольгута и играть на его необыкновенном рояле, она решила на время исчезнуть, по крайней мере до тех пор, пока в голове не прояснится.
Отношения с мужем — если это вообще можно назвать отношениями, — как обычно, ограничивались оставленным в духовке обедом и семейным ужином в десять вечера под беспечную болтовню дочери, которую оба пропускали мимо ушей.
После возвращения Аврору не отпускала бессонница. Андреу занимал все ее мысли — он и мучительный вопрос, день и ночь не дающий покоя.
Что, если Андреу — ее брат?
Брак Андреу тем временем тихо распадался. Тита Сарда с ним не разговаривала, если не считать мелких бытовых замечаний и неизбежных комментариев в рамках совместных светских обязанностей. Он, в свою очередь, ушел в себя, сдерживая разбушевавшееся сердце.
