Сильные руки со сдержанной жадностью заскользили по ее телу, рождая музыкальные темпы, никогда прежде ею не слышанные. В неторопливом
Он добивался от ее тела виртуозного звучания. Да, он
Когда Аврора вернулась с облаков под утихающие звуки своей личной сонаты, по щеке ее скатилась слезинка — квинтэссенция счастья. Андреу раздел ее до конца, и она, обнаженная, сидела на рояле, словно сошедшая к смертному муза, напрочь позабыв о своих сомнениях и тревогах.
Ее белоснежная кожа казалась еще белее на фоне блестящего инструмента. Она замерла живым олицетворением недостающей клавиши, вибрирующей «фа», готовой звучать снова и снова. Руки виртуоза снова сжимали ее, крепче и крепче, он целовал ее всю, от трепещущих губ к шее — и вниз, вниз, миллиметр за миллиметром... живот, бедра, все ближе к центру, учащая ритм... пока она опять не заплакала. Слезы текли по ее лицу, а пальцы опытной пианистки уже готовились исполнить целый концерт на самом изысканном из инструментов — теле возлюбленного.
Не вставая с рояля, Аврора раздевала его медленно, но целеустремленно: галстук и рубашка полетели на пол, в то время как губы ее нежно исследовали мощный торс. Внезапно он остановил ее, снял с рояля и повернул спиной к себе, лицом к инструменту. Мраморная спина против раскаленной груди... Он посадил ее к себе на колени, прижал, обхватив ладонями грудь, и хрипло шепнул на ухо:
— Играй...
Аврора попыталась сосредоточиться на нотах. Андреу неутомимо ласкал ее, творя совершенно новое прочтение шопеновской
Рояль. Крик. Тишина. Слезы. Смех. Тело. Душа.
Мир вращался вокруг них. Рояль не прекращал своей песни, хотя истомленная Аврора больше не играла. Поцелуи Андреу жгли ее обнаженную шею, он обнимал ее, растворялся в ней, стирая границы. Они превратились в одно существо, единое множество обостренных до предела чувств.
Приближалась ночь, а они еще дремали, обнявшись, на диване. В окна шаловливо заглядывали звезды и доносился вечерний уличный шум. Где-то там сотни, нет, тысячи прохожих спешили по своим скучным будничным делам. Для них же двоих жизнь только начиналась.
Проснувшись, Аврора вглядывалась в неподвижно-расслабленные руки Андреу на своем теле. Эти волшебные руки вызволили ее из плена. Эти длинные пальцы... сердце болезненно трепыхнулось. Руки? Убедившись, что Андреу спит, она поднесла свои руки к его, сравнила. Одинаковые.
Одинаковые? Невозможно. Она слишком увлеклась собственными бредовыми фантазиями. Аврора постаралась отогнать до поры до времени своих назойливых призраков. Надо будет навестить Клеменсию, может, старушка развеет ее чудовищные подозрения.
Но по мере того как за окном стихал шум, ее страхи множились. Что теперь будет с ее жизнью? А как же Мариано? И Map? Дочь, наверное, ждет ее, а она знает, что пора уходить, и не хочет. Столько счастья и печали вперемешку. Так одиноко и вместе с тем так уютно. Она чувствовала, что мать рядом, улыбается ей, влюбленная и счастливая. Слышала спокойное дыхание Андреу, и сердце ее переполняла любовь, двойное бремя любви — их собственной и родительской.
Такая невообразимая концентрация чувств на двадцати квадратных метрах гостиной... на полутора метрах диванчика... в миллиметре, разделяющем их тела и души. Время текло сквозь них, не задерживаясь. Был вечер пятницы. Предстояли выходные, полные тоскливых хлопот.
