О попытке самоубийства. О том, как стал пианистом в «Рице». О Трини и о бесплодных попытках полюбить ее. О том, как он всеми силами старается продолжать жить. Каждое слово было проникнуто страстью, отчаянием и беспредельным страданием.
Если бы только она прочла их в нужный час — от скольких мук это избавило бы их обоих!
Теперь же было поздно. Поздно для чего бы то ни было. День за днем она переживала разлуку заново, и разлук накопилось столько, что все недосмотренные сны о счастье в них потонули. Она забыла, как нужно любить, — слишком долго держала свое сердце под замком. Беспамятная инертность настолько вошла у нее в привычку, что просочилась даже в подсознание, отвергая всякий положительный импульс, всякую искру радости.
Она никогда не снимет траур, ибо носит его отныне не по отцу с матерью, а по себе и Жоану.
Свое пианино ему пришлось продать за символическую цену, чтобы освободить место для драгоценного «Бёзендорфера». Жоан Дольгут в конце концов сторговался с антикваром, добившись значительной скидки от начальной цены. Посреди гостиной величественный инструмент как будто светился изнутри, щедро наделяя красотой окружающую его простенькую мебель. Аристократ среди простолюдинов. Жоан смотрел на старого друга, и к глазам его подступали слезы. Он будет играть на нем... Конечно, будет! Но не нарушит обета, данного возлюбленной.
Он заберет у рояля ноту «фа», ту, что символизирует любовь. Раз он не сумел прожить жизнь со своей воздушной феей, значит, этой клавише нечего делать на его инструменте.
Но прежде чем осуществить свое намерение, Жоан поддался искушению сыграть
Тело его увядало, но мечты юности сохранили невинный пыл. Теперь, когда у него ничего не осталось, мыслимо ли представить большее счастье, чем возможность их воскрешать?
Жоан Дольгут играл, не прерываясь, весь вечер, пока не онемели пальцы и не угас задор. Какое-то время он сидел в тишине, затем принялся копаться в механизме, чтобы аккуратно высвободить клавишу. «Прости, друг. Будет больно, но ты выживешь, как и я, — виновато говорил он роялю. — Теперь ты научишься понимать меня, мы стали совсем одинаковые».
Рояль отвечал невозмутимой щербатой улыбкой.
Клавиша в руках Жоана походила на вырванный с корнем зуб. Поддавшись необъяснимому импульсу, он перевернул ее. Внутри оказалась надпись, выведенная черными чернилами и оканчивающаяся сердечком с двумя именами и датой внутри.
Как это возможно, что голос Соледад говорит с ним шестьдесят лет спустя? Все это время он прятался здесь, в рояле... ждал его. И боль разлуки пронзила его с новой силой. Что сталось с его воздушной феей? Где она теперь? Жива ли? Зачем судьбе понадобилось возвращать ему душу, когда тело уже привыкло обходиться без нее?
Несколько минут он боролся с желанием вернуть клавишу на место, но все же не стал этого делать.
«Фа» вернется к роялю, когда вернется любовь. Быть может, Жоан Дольгут не доживет до этого дня, но рояль доживет непременно — он уже наглядно продемонстрировал свое бессмертие. Бережно, как величайшее сокровище, Жоан завернул клавишу и спрятал.
Точно так же поступила с письмами Соледад Урданета. Она перевязала их лентой и положила в дальний угол секретера, а дверцу заперла на ключ. Потом, сама не зная зачем, достала неоконченную фату из нижнего ящика комода. Она продолжит вышивать этот никем не заказанный подвенечный убор.
Андреу снова встретился с тестем, на сей раз в полной уверенности, что все козыри у него на руках. Раз Пер Сарда позвонил так быстро, значит, наверняка хочет покончить с делом как можно скорее. Он относился к тому типу людей, что ставят коммерческие вопросы выше личных, особенно когда это необходимо, чтобы избежать скандала.
Мужчины поздоровались и без лишних церемоний перешли к главному.
— Моя дочь не возражает против того, чтобы Борха жил с тобой, готова даже полностью уступить право опеки. Можешь забирать его себе.
— А как насчет моих акций? Тебе не кажется, что, прежде чем обсуждать судьбу моего сына, нам следовало бы поговорить о финансах?
— А мы о них и говорим. Борха — часть сделки. Не думай, что убедить Титу было легко. — Напустив на себя грозный вид, Пер глянул на Андреу поверх очков.
— Теперь об акциях.
— Я не могу принять твои условия. Пятьдесят процентов — это невозможно.
— Тогда и говорить не о чем. Я начинаю приводить в действие...
— Подожди, давай не будем ссориться. Ты же отец моего внука, кроме того, мне хотелось бы по-прежнему видеть тебя во главе компании.
